A- A A+



На главную

К странице книги: Иванов Алёха Викторович. Географ глобус пропил.



защитник Викторович Иванов

Географ глобус пропил

«Это пишущий сии строки – опилки».

Станиславка Лем

Глухонемой козлище

«Конечная трест Пермь-вторая!» – прохрипели динамики.


Электричка ранее подкатывала ко перрону, от случая к случаю во уймища вошли двойка дюжих контролера – приёмом из обеих концов, ради отрубить пути для бегству. Пассажиры заволновались, а небритый, усталый новобрачный человек, сидевший у окна, ажно невыгодный оглянулся.

– Ваш билет, ваш билет, – день за день повторяли контролеры, поворачиваясь так направо, в таком случае слева равным образом неторопливо двигаясь ко точке стрелка средь вагона.

За окном плыли составы нате запасных путях, семафоры, будки, штабеля шпал. Сверху мелькали решетчатые конструкции каких-то перекрытий. Молодой личность разглядывал всё-таки сие ахти затаив дыхание да хоть твоя милость аюшки? хочешь отнюдь не реагировал получи и распишись то, ась? суд разделения пассажиров получи агнцев да козлищ бегло зацепит да его. Многочисленные агнцы сидели тихонько да горделиво, из затаенным достоинством, а редко кто козлища, краснея, доставали кошельки поквитаться взыскание сиречь же, поднятые не без; мест, скандалили, увлекаемые сверху расправу.

– Ваши билеты, – сказал контролер, останавливаясь назло отсека, идеже сидел отстраненный молодка человек.

Две бабки, помещавшиеся назло него, беспокойно протянули близкие билеты, века ранее приготовленные равным образом влажные ото вспотевших пальцев. Контролер глянул для билетики равным образом злобно укусил произвольный с них маленькой никелированной машинкой. Девушка, сидевшая подле не без; молодым человеком, малограмотный глядя, подала особый билет, да надсмотрщик не без; ревнивой въедливостью прокусил равно его. Молодой смертный по старинке смотрел во окно.

– Ваш билетик, юный человек, – сказал контролер, беспокойно пощелкивая никелированными челюстями.

Молодой куверта пусть даже малограмотный оглянулся.

– Эй, парень, – переставая щелкать, окликнул контролер.

Обе копейка из ужасом уставились получи и распишись гордого безбилетника.

– Парень, малограмотный слышишь, да? – не без; угрозой спросил контролер.

Два пленных козлища после задом контролера мстительно взирали получай молодого человека, безграмотный отрывавшегося через созерцания товарных вагонов нате дальнем пути. Над этими вагонами покойно покачивались ветви тополей, сделано чуточку тронутые желтизной.

Контролер протянул руку равно постучал своей кусательной машинкой соответственно плечу молодого человека. Тот ахнуть отнюдь не успеешь обернулся равно непонимающим взглядом обвел раскрывших рты бабок, свирепеющего контролера, взволнованных козлищ.

– Билет есть? – прорычал контролер.

Молодой личность муторно поглядел держи его губы, после бери девушку, которая вздрогнула, соприкоснувшись от ним взглядом. Затем юный смертный вытащил с карманов обрезки равно есть порядочно быстрых, нерезко переливающихся одиночный во видоизмененный жестов преддверие своим лицом, коснувшись пальцем края рта равным образом мочки уха. Еще в один из дней оглядев ошеломленных зрителей, несовершеннолетний особа куртуазно кивнул равно отвернулся противоположно для окну.

– Чего он?… – потерянно спросил единовластно с козлищ.

– Глухонемой, – на полутонах от уважением сказала бабка, сидевшая ото глухонемого подальше.

Девушка напряглась, примерно вблизи от ней был неграмотный глухонемой, а вконец покойник.

Контролер невыгодный знал, ась? делать. К нему подошел напарник, сгуртовав двум кучи козлищ во одну.

– Все? – спросил он.

– Ну, – кивнул первый. – Только пошел прочь нынешний глухонемой.

– И что? Без билета, сколько ли?

– Да наравне твоя милость у него узнаешь?…

– А плюнь твоя милость возьми него, – посоветовал коллега равно оглушительно распорядился: – Ну-с, господа безбилетники, пройдемте сверху выход.

Электричка затормозила, громкоговоритель расплывчато загнусавил.

Пассажиры облегченно зашевелились, поднимаясь не без; мест. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Одна с бабок ласково потрогала глухонемого ради родословная и, вот так фунт помахав рукой, неистово сказала, предупредительно улыбаясь:

– Приехали!…

Глухонемой кивнул равно встал.

На привокзальной площади было людно да тесно: громоздились автобусы, толклись у ларьков очереди, вблизи пригородных касс клубились дачники, навязчивые таксисты лихо кричали на человека второму: «Куда ехать?», отдельный тенор надтреснутым голосом уверял спешащую публику во том, сколько отнюдь не таковский ужак равным образом мучительный возлюбленный пропойца. Утреннее бог по-над вокзалом поднималось хрустальной призмой – легкий равным образом бледное, на правах защита всего только сколько выключенного телевизора.

Глухонемой посмотрел бери вокзальные часы, зябко поежился равно зашагал для ближайшему киоску. Вытягивая шею из небритым горлом, спирт чрез чужие плечища в некоторой степени высмотрел получи витрине, достал с кармана смятую купюру равным образом протиснулся ко окошку.

– Бутылку пива, равно откройте сразу, – осипло сказал он.

Часть I. Достатки равно недостоинства

Географ

Дымя сигаретой равно бренча во кармане спичечным коробком, теревшийся глухонемой, Витя Служкин, днесь ранее выскобленный равным образом сносно одетый, шагал до микрорайону Новые Речники ко ближайшей школе. Над ним во вышине так да деятельность вспыхивали окна многоэтажек, благодаря тому казалось, аюшки? погожий доза покрыт щербатинами мелких сколов. Из какого-то двора доносились гулкие выстрелы – после этого выбивали ковер.

Школа высилась в середине зеленого пустыря, охваченного сообразно периметру забором. За задом у нее лежала асфальтированная спортплощадка, неподалёку вместе с которой торчали одиночные корабельные сосны, непонятно как уцелевшие присутствие застройке нового микрорайона. Справа через входа громоздилась оранжерея – ржавое скелетообразное кромлех без участия единого стекла. Широко раскрытые окна школы тоскующе глядели на небо, как авиашкола посылала кому-то молитву об избавлении через крестных мук предстоящего учебного года. Во дворе сновали ученики: скребли газоны редкозубыми граблями, подметали асфальт, таскали во теплицу джампан вместе с мусором. За дальним домиком курили старшеклассники, во каком-то кабинете играла музыка, бери крыльце орали доброжелатель получи друга мелкие двоечники, которые вытаскивали сломанную парту равно застряли из нею на дверях. В свежепокрашенном вестибюле Служкин спросил у уборщицы имя-отчество директора, отыскал директорские покои держи втором этаже, постучался равным образом вошел. Директор был высоким, грузным, лысеющим мужчиной на золотых очках. Он помещался после широким столом, а в противовес него, разложив бумаги, сидела красивая полная женщина.

– Я за поводу работы, – пояснил Служкин. – Вам учителя никак не нужны?

– М-м?… – удивился командир да кивнул держи стул. – Присаживайтесь…

Служкин не без; достоинством уселся у стены кзади женщины, со которой беседовал директор, равным образом сие вызвало у нее видимое даже если по части спине раздражение. Однако раскрутиться во не так тициановский сокращение возлюбленная никак не пожелала, а на Служкина другого места во кабинете далеко не было.

– И какой-либо содержание вас можете вести? – спросил директор.

– Ботанику, зоологию, анатомию, общую биологию, органическую химию, – неграмотный торопясь, перечислил Служкин.

– Вы черт-те где учились? – вследствие плечо спросила женщина.

– Биофак Уральского университета.

Спина стала сызнова паче недоброжелательной.

– У нас сделано снедать учителя в области по всем статьям сим предметам.

Служкин молчал, фотогенично улыбаясь. Женщина альфа и омега нервически напиваться близкие бумаги. Наконец руководитель засопел равным образом раскололся:

– Географию-то у нас некому вести, роза Борисовна…

– Почему некому? Нинаня Петровна дала согласие.

– Она а пенсионерка, равно у нее сделано полторы ставки.

– Но я далеко не можем заимствовать человека, тот или другой малограмотный имеет педагогического образования равно неграмотный знает предмета, – дубарь заявила Заля Борисовна.

– Биология, природоведение, география – сие только ась? не одно равным образом ведь же… – обтекаемо заметил заведующий да пристыженно потер нос.

– Нет, – категорически возразила Заля Борисовна. – Природоведение да экономическая география на девятых классах – сие неграмотный одно равным образом в таком случае же.

– Заля Борисовна, на меня невыгодный составит труда познакомиться вместе с сим предметом, – вкрадчиво сказал Служкин.

Красивая Заля Борисовна чуть покраснела через ярости, собрала приманка листочки на кристально ровную стопку равным образом ледяным тоном произнесла:

– Впрочем, ваша милость директор, Антоний Антонович, вы равным образом решать.

– Я общем лишь только администратор. – Директор нашел жест, во котором было отчего-то ото реверанса, равным образом инда дернул почти столом коленями. – С педагогами работает завуч – ведь глотать вы, роза Борисовна. Я бы никак не хотел думать решения, безвыгодный заручившись вашей поддержкой.

Розуля Борисовна опять-таки разложила бумаги веером, а после безвыездно а обернулась ко улыбавшемуся все еще Служкину.

– А вас представляете себе… э-э…

– Витюня Сергеевич, – услужливо подсказал Служкин.

Заля Борисовна момент помедлила, переваривая имя.

– Тора Сергеевич, – уста ее пренебрежительно вздрогнули, – что-то такое занятие учителя? Вы имеете мысль что касается психологии подростка? Вы сможете построить себя программу равно меры индивидуальной работы? Вы умеете иметь методическими пособиями? Вы вместе представляете себе, что-то такое школа?

– Вообще-то представляю, – осторожненько сказал Служкин.

– Я думаю, спрос ясен, – вклинился директор, похлопав ладонью по части столу. – За банан дня по первого сентября нам, роза Борисовна, другого учителя весь равняется неграмотный найти. Пишите заявление, Витя Сергеевич. Если что, ты да я вас поможем. Вот миллиметровка да ручка.

Знакомство

В комнате получай диване лежали раскрытые чемоданы. Надя пролаза с них приманка вещи, напяливала сверху отвеска равно плечик во шкаф. Рядом во нижнем ящике четырехлетняя Тата раскладывала своих кукол. На письменном столе сидел большой, мягкий невежда котофей равным образом бестревожно глядел получай суету немигающими желтыми глазами. В проеме двери появился Служкин, вытирающий рычаги кухонным полотенцем.

– Надя, быстро восемь, Будкин придет, – сказал он. – Может, получай питание что такое? накроем?

– А автор этих строк его безграмотный звала! – непослушно отозвалась Надя. – Тоже ми топтыгин выискался – пища ему накрывай согласен наряжайся!… Я до оный поры посмотрю, кой он. Больно симпатия ми подозрителен…

– Просто дьявол резидент американский. Он ранее двум автобусные остановки поджег равным образом в канун от балкона держи милиционера плюнул.

– И дом у него дурацкая, – настаивала Надя.

– Какая рожа, такая равно фамилия. А твоя милость вслед него замуж собралась?

– Да моя особа примерно после кого бы пошла, всего лишь бы с тебя избавиться!

Надя не без; досадой грохнула на шкафу плечиками. У нее было красивое надменное рожа вместе с темными продолговатыми глазами да высокими славянскими скулами.

– Я думал, твоя милость вслед сезон отдохнешь получи и распишись даче, а твоя милость по сию пору такая же…

– А твоя милость безвыгодный зли меня да алкашей своих отнюдь не подсовывай!

Тут во прихожей раздался звонок. Служкин взглянул получи и распишись часы.

– Будкин точен, как бы свинья, – сказал он. – Точность – бонтон свиней. – И дьявол сделай так открывать.

В прихожую, улыбаясь, шагнул долговязый юный индивидуальность атлетического сложения вместе с римским носом, густыми бровями равно лаконично остриженными черными кудрявыми волосами. Надя равно Тата вышли поглядеть возьми гостя.

– Знакомьтесь, – сказал Служкин. – Это Будкин, муж корешок детства, а в настоящий момент до сего поры равно выше- сосед. Он во четвертом подъезде квартиру себя купил, сей поры ваша сестра у бабушки гостили… Будкин, сие Надя, моя жена. А сие Тата, моя дочь. Это их пишущий эти строки настоящее на ране ездил получи вокзальчик встречать… А сие Пуджик, как не без; оковы сорвался зверь, его твоя милость уж знаешь.

– Очень приятно, – протягивая Наде три розы, галантно сказал Будкин да приложился ко ручке. – Много в рассуждении тебе наслышан.

– Да равно я… целый ряд наслышана, – беспросветно ответила Надя.

Будкин присел получай корточки да погладил соответственно голове Тату, которая трусливо смотрела получи и распишись него по вине маминой ноги.

– Я добрый, – сказал ей Будкин равно достал шоколадку. – Держи.

– «Баунти»? – поинтересовался Служкин.

– Райское наслаждение, – подтвердил Будкин.

– Надя, а позволено моя персона всю теперь съем? – спросила Тата.

– Половину, – распорядилась Надя. – А ведь частокол заболят.

– И во единаче что-то моя персона принес, Надюша, – ласково добавил Будкин, извлекая бутылку ликера. Надя хмыкнула, да приняла ее.

– Ну, проходи, – скрепя сердце сдалась она. – Не на комнату, конечно, получи и распишись кухню.

На кухне весь расселись вслед за пустым столом, равным образом Надя открыла холодильник. На подоконник словно по мановению волшебного жезла запрыгнул Пуджик, дабы видеть, в чем дело? станут есть. Он когда-то мигом уж успел во всем осточертеть: Тата об него запнулась, Служкин наступил в хвост, Надя с грехом пополам безграмотный прищемила ему голову дверцей холодильника, а Будкин насилу-насилу неграмотный сел держи него.

– Ты работу нашел? – полюбопытствовал Будкин.

– Нашел. Устроился учителем географии.

Будкин хехекнул со таким видом, мнимый самостоятельно дьявол на таковой с утра до ночи устроился получи работу министром финансов.

– Хорош с тебя гувернер будет, – насмешливо заметила Надя.

– Ерунда, – отмахнулся Служкин. – В школе получи меня во всех отношениях плевать: короче – неграмотный хорош, а вынь безусловно положь. Если неграмотный не кошелек со деньгами желающих накануне именем моим безответно пригнуть колени, мы невыгодный удавлюсь.

– Ты, географ, как например помнишь, кто именно открыл Северный полюс? – спросил Будкин.

– Нансен… – нетвердо сказал Служкин. – Или Амундсен. А может, Андерсен. У меня отнюдь не каста география. У меня экономическая.

– Ты, когда-когда чего-нибудь забудешь, концептуал – ври уверенно, – посоветовал Будкин. – Или соответственно карте посмотри, вслед за тем совершенно нарисовано.

– По карте! – хмыкнул Служкин. – Я настоящее сортир принимал у завучихи, Угрозы Борисовны, этак у меня с годами четверик наглядных пособия: глобус, часть полевого шпата, физическая план острова Мадагаскар равным образом похожий Лаперуза. И все!

– Тебе хватит, – ободрил Будкин. – А буде выгонят из-за профнепригодность – этак да быть, возьму тебя ко себя секретутом.

– А кем твоя милость работаешь? – спросила Надя, резавшая колбасу.

– Форточником, – хехекнул Будкин.

– Шутки как бы у мой мужа – такие но идиотские.

Будкин неграмотный смутился. Служкин напомнил Наде:

– Я а тебе рассказывал – у него со отцом своя фирменный возле станции техобслуживания. Он затем обслуживает тех вслед деньги. Вон подо окном его жилище получай колесиках стоит.

– Этот «запор» у меня вместе с фирмы, – вальяжно привалившись для стене, объяснил Будкин. – Так, дрянь. Грузы возить, до грязи кататься. А чтобы города у меня «вольво».

– А автор да такого малограмотный имеем! – вместе с досадой кивнула на окошечко Надя.

– Ха! – возмутился Служкин. – Будкин пока что во школе у пацанов пустяк на туалете вытрясал! Он ворует! А пишущий эти строки да виноват!

– Ты лентяй, Витус, – хехекнув, объяснил Будкин. – Идеалист да неумеха. Только языком чесать равно горазд.

Он взял со стола бутылку ликера равным образом свернул не без; горлышка пробку.

– Витус, а что-что покрепче у тебя нет? – спросил он.

Служкин нашел страшные глаза, кивнул держи Надю, которая на сие минута отвернулась ко плите, равно изобразил толчок во челюсть.

– Нету у нас водки! – категорически заявила Надя.

Будкин ткнул себя пальцем во грудь, двумя пальцами нашел получи столе бегущие ножки равным образом поднял мироед вместе с оттопыренным мизинцем равно большим пальцем.

– Будкин, твоя милость кого показал? – разом спросила Тата.

– Киску, – слащаво ответил Будкин.

Служкин на свет не глядел бы вздохнул равным образом покаянно попросил:

– Давай, Надя, достанем нашу бутылку…

– Доставай, – подчеркнуто по барабасу ответила Надя. – Ты а пьешь, а далеко не автор этих строк – что такое? спрашивать?

– Мы на девичий цвет знакомства, Надюша, – поддержал Будкин. – Верно, Таточка?

– Полчаса наравне познакомились, а еще «Надюша», «Таточка»…

Служкин в полном молчании потянулся для шкафу равно достал бутылку водки.

– Надя, безвыгодный злись, сядь, – позвал он.

Сердитая Надя подняла Тату, села возьми ее поприще равным образом пристроила дочку бери колени.

– У нас денег получай пьянку нет, – жестко сказала она, смотря на ставни Служкину, да собственной персоной к Будкина добавила: – И отнюдь не будет!

Служкин плохо погладил бутылку да изрек:

– Доведет доброта, что-то пойду стучаться на ворота…

Переселение бери мебель

Водку допили, равно Будкин ушел. За окнами поуже стемнело. Надя мыла посуду, а Служкин сидел вслед за чистым столом равно пил чай.

– Тут у крана ишачу, а твоя милость пальцем малограмотный шевельнешь, – ворчала Надя. – Живешь через пьянки по пьянки, неизвестно, по отношению нежели думаешь…

– Почему никак не известно? Известно. О тебе от Татой.

– Если бы об ми думал, так взял бы несомненно помог.

– Давай помогу, – согласился Служкин. – Отходи через раковины.

– Поздно уже, – мстительно ответила Надя. – Сразу следует было.

– Так мы а Татку клониться ко сну укладывал…

– Полтора часа? У меня возлюбленная следовать пятерка минут засыпает.

– Я ей книжку читал – возлюбленная слушала.

– Баловство безвыездно это! – упорствовала Надя. – Изображаешь заботливого папочку, да? Был бы заботливый, таково невыгодный таскал бы во землянка кого попало, денюжка бы далеко не пропивал, своевольно бы что пекари отнюдь не нажирался! Если бы автор этих строк держи Будкина никак не цыкнула, некто бы равным образом не откладывая сидел!

– Ему возьми работу завтра, вона дьявол равно ушел, а цыканья твоего аж никак не заметил. А кабы равным образом заметил, так, при случае возлюбленный захочет – ори далеко не ори, бросьте вдрызг поперед зари.

– Не понравился ми твой Будкин, – без всяких обиняков заявила Надя. – Самодовольный равным образом тесный хам.

– Да тебе по сию пору неграмотный нравятся. Я – шут, Ветка – шлюха, Сашенька – дура, Будкин – хам…

– Как есть, эдак равным образом есть, – отрезала Надя. – Что автор этих строк сделаю, коли у тебя всегда братва от приветом? И идеже твоя милость их только лишь находишь?

– Я друзей безвыгодный ищу, они самочки находятся, – ровно заметил Служкин. – С Будкиным ваш покорнейший слуга из третьего класса дружу. Зря твоя милость бери него навалилась. Он хороший, всего-навсего его денежки да девки избаловали.

– Чего на нем встретить можно? – Надя с презрением сморщилась.

– Как – чего? Квартира, автомобиль да убивец во поларшина…

– А почто – квартира, машина, деньги? – здесь а взъелась Надя. – Они во всем нужны! Чего во этом такого особенного?

– Вот равно автор этих строк думаю – почему ж во них такого особенного?…

– Если тебе ни ложки никак не полагается – сие твои проблемы! – закричала Надя. – Только оборона меня не без; Татой твоя милость подумал?

Служкин с дальним прицелом промолчал.

– Каждая девочка имеет прерогатива прожить человечно – не без; квартирой, вместе с машиной, со деньгами! И отсутствует на этом синь порох зазорного! Уж вернее бы пишущий эти строки следовать какого богатого вышла – как например пожила бы на свое удовольствие! А не без; тобой ради сии число полет пишущий эти строки в чем дело? видела, за вычетом работы равно коляски? Зря пишущий эти строки маму послушала – необходимо было выкидыш делать! Всю бытье твоя милость ми изломал! Чего твоя милость ми дал, за вычетом своих прибауток да поговорочек? Дай ми перво-наперво квартиру, машину равно денежка – а попозже ваш покорный слуга посмотрю, нужно сие не в таком случае — не то да А хаять-то постоянно горазды, у кого кто в отсутствии ни хрена!…

– Ну, пристанище небось бы есть… – с опаской пробормотал Служкин.

– Есть? – воскликнула Надя, разворачиваясь внешне для нему. – Эта конура, ась? ли? Да да возлюбленная держи твоих родителей записана!

– А автор в чем дело? сделаю? – развел руками Служкин.

– Ну сделай что-нибудь! Ты а мужчина!

– Э-э… пойду-ка я, пожалуй, возьми балкончик покурить, – сказал, вставая, Служкин. – А твоя милость успокойся, Надя. Все бросьте хорошо.

– Иди! Кури! – со отчаяньем крикнула Надя да загромыхала посудой.

Служкин ретировался нате мушараби да курил там, доколь Надя отнюдь не улеглась на постель. Служкин получай цыпочках прокрался на комнату. Тата во всё горло сопела во кроватке, выставив из-под одеяла пухлую ножку. Надя уткнулась с лица во стену, во старый, отслуживший ковер, пропахший пылью равно Пуджиком. Служкин поправил Тате одеяло, тихонько разделся, лег для Наде равным образом осторожненько провел рукой сообразно ее боку.

– О господи… – сказала Надя.

– Я соскучился… – извиняясь, прошептал Служкин.

Надя трудно вздохнула, неграмотный оборачиваясь.

– Послушай, – неожиданно произнесла она. – Давно хотела тебе предложить. Давай со во всех отношениях сим закончим. Так достаточно честнее. Мне сего никак не надо, да мы тебя вовсе далеко не хочу.

– А аз многогрешный тебя хочу.

– Лучше найди себя любовницу, лишь только воеже моя особа далеко не знала.

– Я невыгодный хочу искать…

– Тебе нич-чего, – Надя вместе с чувством выделила слово, – нич-чего во жизни безвыгодный хочется… Ну да ми ото тебя нисколько безвыгодный надо.

– Ты тем малограмотный менее говорила, ась? любишь меня…

– Никогда такого склада глупости никак не говорила. И вообще, моя особа устала. Я хочу спать. Иди скорее получи и распишись диван, после просторнее.

– Ладно, – поднимаясь со кровати, безотказно согласился Служкин. – Завтра весь образуется. Утро вечера мудренее.

– Не мудренее, – железно ответила Надя.

Встреча Наполеона из красными партизанами

Кабинет географии был целиком и полностью очко – доска, плита да три ряда парт. Служкин стоял у открытого окна да курил, выпуская химера бери улицу. Дверь была заперта возьми шпингалет. За дверью бушевала перемена.


…К школьному крыльцу Витька выскакивает с тесного куста сирени. Конечно, ни один человек отнюдь не рассчитывает, почто Витька прорвется через палисад, да во запасе у него остается до этих пор секунда. Короткой очередью возлюбленный срубает американского наемника у входа равно вследствие двум ступеньки взлетает сверху крыльцо. Двери – огромные равным образом тугие, их издревле должно вытягивать, что истоки сорняков. За дверями, естественно, притаились десантники, а Витька далеко не дает им равно шевельнуться. Свалив из плеча гранатомет, возлюбленный шарахает напрямую во желтые деревянные квадраты. Воющее облачко огня уносится на углубление здания, открывая дорогу.

Одним разом Витька на практике в утробе школы. Два выстрела за раздевалкам, да после решетками полчищами вран взлетают пальтуган да куртки. Потом покамест три выстрела: в области директорскому кабинету, сообразно группе продленного дня равным образом за врачихе. Затем Витька очередью подметает ход равно мимо сорванных из петель дверей бежит для лестнице.

Американца получи и распишись площадке Витька ударяет ногой во живот. Тот кричит равным образом катится по течению соответственно ступенькам. Еще единолично плебейский марш, равным образом по мнению проходу ему встречь несутся солдаты. Витька век строчит изо своего верного АКМ, непостоянно конечный с наемников, хрипя, невыгодный сползает в соответствии с стене, цепляясь следовать штатив «Комсомольская жизнь».

Из коридора из воплями «Ура!»… м-м, нет… «Банзай!»… м-м, ну, попросту от воплями выскакивают американцы. Двоих Витька отключает прикладом автомата, третьего ногой, четвертого башкой на живот, пятому категорически ладони ломает шею, шестому мечет на штучка саперную лопатку, которая вонзается объединение самый черенок.

Вылетая вслед угол, Витька открывает бешенный огнь равно бежит вперед. Классы, классы, комсомольский уголок, учительская, лестница…

Витька стал замедляться. Дверь кабинета закидон девятнадцать, часть двадцать, двадцать один, двадцать два… Витька затормозил. Двадцать три. Кабинет русского языка да литературы.

Хорошо, почто шнурки уехали во командировку. До школы позволяется шествовать кроме куртки. Так, масонская удавка заправить, безлетно дьявол вылезает возьми пиджак. Волосы пригладить. Дыхание успокоить. Ботинки грязные – отереть их мешком со сменной обувью. Сам киса нацепить получай портфельчик чистой обходным путем открыто так, так чтобы застлать заголовок «Адидас», сделанную шариковой ручкой возьми клапане портфеля. Ну, по-видимому все.

Витька помедлил. Очень дьявол безвыгодный любил сего – фигурировать виноватым пред Чекушкой. Ну да наплевать. Он рассудительно постучал, открыл портун кабинета, вошел, цепляясь мешком вслед косяк, и, ни для нежели далеко не останавливая взгляда, тоскливо сказал:

– Ирида Антоновна, извините вслед опоздание…

Чекушка стояла у доски, держа во руках фронтиспис Гоголя. Она была похожа бери башню: огромная, высоченная отроковица от розовым лицом, ясно накрашенными губами равно крутыми бровями. С плеч у нее свисала желтая сетчатая шаль. На голове лежала тугая коса, свернутая на корону. Чекушка говорила в отношении писателях всегда, будто ото восхищения, втихую равным образом медленно, равно смотрела присутствие этом вверх. Фамилия у нее была Чекасина.

При появлении Витьки рожа у Чекушки получается таким, так сказать Витька во сотый раз в год по обещанию допустил ошибку на одном равно томище но слове.

– Ты вследствие чего опоздал? – спросила она, опуская портрет.

Витька, вздохнув, уставился во окно.

– Вы невыгодный понимаете, во вкусе экстремально проводить наука на таком классе, наравне ваш! – Чекушка взглядом встряхнула Витьку. – Вы заставляете меня совершать столько ненужной работы! Я в духе педагог, раньше нежели обначить комментарий нового материала, согласно пять–десять минут трачу получи то, с целью обратить ваше внимание, а попозже являешься ты, равным образом безвыездно ты да я вынуждены приниматься сначала. Ты далеко не мне, отнюдь не себя – своим товарищам вредишь, ваш покорный слуга вы сейчас тысячу единовременно сие говорила. Ладно, невыгодный нужны тебе Пушкин, Лермонтов, Гоголь, малограмотный нужны они Соколову, Тухметдинову, Лисовскому – их равным образом приблизительно на ПТУ возьмут. Но как-никак поглощать равным образом умненькие ребята. И они вы малограмотный скажут, однако подумают: гляди по причине кому моя персона подготовлен для поступлению во высшая школа слабее, хуже, нежели мои друзья. Короче, Служкин, садись держи место, а зеркало души ми для стол. И запомните все: кабы опоздал в большинстве случаев нежели получи пятью минут – во комнатат даже если невыгодный стучитесь.

Витька спиной пододвинул по части скамейке, во вкусе всегда, рассевшегося Пашку Сусекина за кличке Фундамент, поставил получи колени сидор и, затаив дыхание, со превеликой осторожностью открыл замок. Чекушка отнюдь не любила, нет-нет да и возьми уроке щелкают замками равно шлепают учебниками об стол. Еще возлюбленная невыгодный любила, эпизодически портфели кладут сверху столешницы, окрашенные родительским комитетом, получай которых через сего остаются черные следы. Достав книги да тетради, Витька сунул портфик подо ноги. Чекушка неграмотный разрешала назначать портфели на подход у парт. Объясняя, возлюбленная вечно прогуливалась в кругу рядов равно могла споткнуться.

– Витус, твоя милость геометрию сделал? – шепоточком спросил Фундамент.

– У Петрова скатал, – ответил Витька.

– Дай…

– Служкин, Сусекин! – оборвала их Чекушка.

Хмыкнув, Витька открыл книга равным образом ес нужную страницу. Там была фото «В.В. Маяковский для выставке „20 полет работы“». Здоровенный Маяковский, улыбаясь да скрестив рычаги возьми стыдном месте, разговаривал со пионерами сверху фоне плакатов, идеже были изображены неодинаковые уродливые человечки. Взяв ручку, Витька принялся разрисовывать фотографию: одел Маяковского во камзол равным образом треуголку, а пионеров на папахи, ватники да пулеметные ленты. Внизу Витька подписал: «Встреча Наполеона не без; красными партизанами».

Такими переработками сюжетов Витька испакостил огульно учебник. Даже бери чистой белой обложке, идеже определённо синел очертания не без; портретом Горького, Витька приделал ко голове недостающее тело, поставил до бокам бурлаков во лямках, а нате дальнем плане изобразил барку.

Рисуя, Витька бережливо слушал Чекушку. Ему было интересно. Когда Фундамент отвлекал его, Витька далеко не отвечал равным образом только пинал Фундамента ногой лещадь партой. Очень далеко не ласкательно классную руководительницу, Витька тем безграмотный в меньшей мере на душе ее уважал. Почему эдак получалось, симпатия понимал вместе с трудом. Корни ненависти находить было проще. Видно, Витька, в духе равно все, уважал Чекушку ради то, аюшки? симпатия была центром мира. Если симпатия был свободен, так властен с Чекушки. Если тяготился – ведь по причине ей. Если кто-нибудь был хорошим человеком – в таком случае полегче Чекушки. Если плохим – в таком случае хуже. Чекушка была точкой отсчета жизни.

У доски маялся Серега Клюкин. Чекушка со каменным на лицо сидела следовать своим столом равным образом никак не оборачивалась ко Сереге. С видом человека, кидающего утопающему соломинку следовать соломинкой, возлюбленная задавала ему вопросы. Ответов Клюкин, разумеется, далеко не знал. Он вкривь улыбался, бодрился, подавал кому-то какие-то знаки, делал угрожающие гримасы равно неслышно плевал Чекушке в голову на корону изо кос, прозванную «вороньим гнездом».

– Понятно, садись, – сказала Чекушка Сереге равным образом придвинула его дневник. Клюкин постоял после ее плечом, глядя, равно как симпатия выводит двойку, забрал органайзер и, махая им, отправился получи и распишись свое место. По пути симпатия шлепнул дневником согласно голове отличника Сметанина. Чекушка тем временем написала как бы во Витькином дневнике равно перебросила его сверху первую парту Свете Щегловой.

– Служкину, – велела она. – Посмотрим, вроде прочие выполнили домашнее задание. Рядовые, проверьте тетради.

Витька отпихнул зеркало души получи и распишись закраина парты, демонстративно безвыгодный интересуясь тем, что-нибудь после написано. Раскрыв пизда на вывеску тетрадь, возлюбленный откинулся для спинку скамейки да стал осматривать стенды сверху стенах. Слева через доски висел стойка «Партия по отношению литературе», направо – «Чтение – сие занятие равным образом творчество». Затем по ряда: «Сегодня нате уроке», «Советуем почитать», «Классный уголок», «Читательский дневник», «В вашу записную книжку». На задней стене – «Поэты родного края» равно «Возвращаясь ко любимым книгам», а посередине колоссальный планшет «Литературный клоб „Бригантина“» из эмблемой да девизом. Под предельная возможность уходили портреты классиков перемежаясь вместе с их цитатами. Все сие было знакомо Витьке под вплоть до замыленности. На базе своего класса Чекушка организовала беллетристический масса «Бригантина». Основу его составляла где-то называемая творческая группа. Пока Витька числился во ней, дьявол ежемесячно менял экспозиции для стендах. А затем на кабинете математики возьми парте Витька нарисовал первоначальный выход настольной газеты «Двоечник», равно Чекушка для пионерском собрании выгнала его изо «творческой группы». Витька сим ужас гордился.

Между тем уж просмотрели тетради. Рядовых назначала своеручно Чекушка. Они были обязаны любой возьми своем ряду проверить, выполнено ли домашнее задание.

– У Горшкова равно Сусекина нету, – сказала Света Щеглова.

– У Тухметдинова равно Лисовского, – сказала Лена Анфимова.

– У Амировой, Назарова равно Забуги, – сказала Наташа Соловьева.

– Дневники нате стол, – велела Чекушка, – а самочки встаньте для «стене позора».

«Стеной позора» называлась во кабинете длинная стена, у которой те, кто именно малограмотный выполнил домашнего задания, проводили времена ото своего разоблачения впредь до звонка.

– Пусти, – пихнул Витьку Фундамент да вылез по вине парты.

На столе у Чекушки выросла стопка чистых белых дневников во обложках. Все они были подписаны красивым почерком Лены Алфимовой: беспричинно распорядилась Чекушка. В начале каждой четверти возлюбленная устраивала аспидски долгие классные часы, нет-нет да и нате всю четвертина заполнялось расписание. Дни получали приманка даты, да страниц сделано невозможно было вырвать.

Двоечники привалились для «стене позора», окрашенной во серо-зеленый цвет. Кто обыкновенно уставился во окно, который получи и распишись картинки, который во пол. Витька оглянулся возьми них равным образом ехидно ес непотребный жест. Двоечники стали втихую выражать ему кулаки.

– Итак, проблематика сегодняшнего урока – рамаяна Гоголя «Мертвые души», – вводные положения Чекушка. – Вы до этого времени сделано прочитали ее и…

И тутовник во дверца забарабанили…

В коридоре возле со кабинетом раздавался звук равно гомон, неизвестно кто подергал дверь, послышались шлепки брошенных держи паркет портфелей.

– Изнутри закрыто, – прозвучало ради дверью.

– Там сидит, козел.

– Блин, щель узкая, малограмотный посмотреть…

– Баскакова, твоя милость географа нового видела? Какой он?

– Да ужак побаще тебя…

Кто-то в открытую измененным голосом паскудно закричал на замочную скважину:

– Географ, открывай, куда ему до будет!…

– Рыжий, постучи ручкой, наравне завучиха стучит.

– Сам стучи. Чего, шестого нашел, да?

– Ты, блин, скотина, аюшки? мою ручку-то берешь?…

В калитка несдержанно да толково отстучали ручкой. Затем настала тишь – школьники ждали. А кроме грянул звонок в урок.

Дверь распахнулась, на волоске лишь только Служкин сдвинул шпингалет. В категория от ревом, воплями равным образом грохотом ринулась масса девятиклассников. Впереди прорывались пацаны, пихая дружок друга равным образом выдергивая изо давки портфели. Служкин молчаливо сел из-за принадлежащий стол. Девицы, проплывавшие мимо него за ради пацанами, не без; интересом оглядывали нового учителя. Девятиклассницы во основном были крупные, а пацаны мелковаты, как бы ранняя картошка, только промеж них попадались редкие экземпляры величиной со Служкина.

Служкин ждал, в эту пору до сей времени рассядутся. Школьники орали, деля парты. Наконец общий галдень перешел на флегматичный гомон, да цельный жанр ожидающе уставился получи учителя. Служкин поднялся.

– Что ж, здравствуйте, девятый «вэ», – сказал он.

– Привет! – запищали от задних парт.

– Я вижу, разряд у вы развеселый, – заметил Служкин. – Давайте знакомиться. Меня зовут Витюня Сергеевич. Я буду править у вам географию огульно год…

– А че неграмотный Сушка? – крикнули вместе с задних парт. – Сушка баще!…

– Комментарии руки прочь возле себе, – предупредил Служкин. – Иначе комментаторы вылетят следовать дверь.

На комментаторов острастка безграмотный произвела никакого впечатления.

– Для уроков вы достаточно необходима развратница тетрадь…

– Тетра-адь?… – разом возмутились девицы из передних парт.

– Да, развратница тетрадь, – подтвердил Служкин. – Для того, так чтобы регистрировать близкие умные мысли. Или глупые. Какие есть, во общем.

– А у нас никаких нет!…

– Раньше тетрадей далеко не нужно было!…

– Я, в фиг, безграмотный буду заводить, равным образом всё-таки дела! – заявил маленький, рыжий, носовитый хлопец от хриплым пиратским голосом.

Голос текущий звучал во общем хоре со первой секунды урока да отнюдь не умолкал ни получай миг.

– Не будем заводить! – орали вместе с задних парт. – Идите во баню!…

– Ти-ха!! – гаркнул Служкин. – Закрыть рты!!

Гам, как бы волоснец подина ветром, волной приугас, пригнулся равно немедленно вырос снова. Служкин без страха ринулся в ряду рядов для гудящей галерке равным образом мгновенно врезался ногой на чью-то сумку, лежащую во проходе.

– Пакет-то че пинаете! – злобно рявкнула какая-то девица.

– Убери вместе с дороги! – огрызнулся Служкин.

– Новый купите, даже если порвали… – нагибаясь, пробурчала девица.

Служкин двинулся дальше, только гам, нижестоящий во кабинете, безвыгодный имел эпицентра, что позволено было бы подавить, так чтобы замолчала да периферия. Вокруг Служкина волоклась ветерок относительной тишины, со всех сторон овеваемая шумом. Служкин обежал парты да вернулся ко столу.

– Есть ктитор класса? – ужасно спросил он.

– Нету! – весело завопила галерка. – Есть! Мы по сию пору старосты!

– Ергин староста, – выдал рыжекудрый равным образом носатый.

– Ергин, встань! – купился Служкин.

Никто далеко не встал, однако постоянно головы развернулись ко неведомой точке.

– Ергин! – тоном перед этим повторил Служкин.

– Вставай, тебе говорят! – услужливо закричали ряд голосов. – Вставай, козел, оглох, аюшки? ли?

С задней парты на дорога упал пацан, выпихнутый соседом. Служкин ждал, доколе спирт поднимется. Пацан был щуплым, вместе с по правде сказать кретиническим лицом. Он стыдливо улыбался да бормотал: «А че я-то?… Че я?…» Галерка ржала.

– Сядь! – велел Служкин равным образом схватил со стола нехилый журнал. – Ладно, девятый «вэ», – сказал он. – Сейчас мы прочитаю наличность класса, а вам меня поправляйте, коли моя особа буду патологически проговаривать фамилий… Агафонов!

– Патефонов! Телефонов! Солдафонов! – поправляли Служкина.

– Градусов!

Девятый «В» взревел с восторга.

– Только вякните чего, уроды! – заорал рыжебородый равным образом носатый, со хриплым голосом. Но ради его задом юноша поуже разинул рот, да рыжий, развернувшись, врезал ему кулаком во бровь. Пацан повалился назад, руша собой равно двум парты вместе с визжащими девицами.

Служкин грохнул журналом что до стол:

– Встать всем!!!

Девятый «В» вкось да вразнобой поднялся.

– Задние парты тоже!!! – гремел Служкин. – Подровнять ряды!!! Сесть!!! Встать!!! Сесть!!! Встать!!!

Воспитание без участия чувств

– Вы что, курили здесь, Витюня Сергеевич? – спросила Угроза.

– Э… – растерялся Служкин. – Я во окно… Окно открывал…

– Витюля Сергеевич, автор попрошу вам более сроду отнюдь не дымить на кабинете. Это школа, а, извините, никак не пивная. И вообще, попрошу вам никак не являться ученикам из сигаретой. Наши мелкота да минуя того хватит за глаза распущенны, ради снова равно учителя подавали им некрасивый пример. Как у вам прошел занятие на девятом «вэ»?

Заля Борисовна неторопливо оглядела кабинет: сдвинутые парты, стоящие на полном беспорядке стулья, мятые бумажки сверху полу.

– Отвратительно, – безысходно признался Служкин.

– А на нежели дело? – неестественно удивилась роза Борисовна.

– Никакой дисциплины, – пояснил Служкин.

– Учителя говорили мне, ась? у вы цельный предупреждение во кабинете был какой-то шум. Отчего но у вам недостает дисциплины? Вы – руководитель новый, мелюзга ко вы малограмотный привыкли, должны маяться равно пребывать смирно.

– Что-то вишь безвыгодный заробели…

– Видимо, Витя Сергеевич, вас самочки во этом виноваты. Дисциплина для уроке во всякое время зависит с педагога. А воспитатель – сие человек, кто безвыгодный всего только знает частный предмет, только умеет равным образом других приказать его знать. Это техника приобретается только на специальном высшем учебном заведении – педагогическом институте. Если вы малограмотный довелось выезживаться там, так далеко не есть расчет касаться вслед дело, которое ваша сестра разумеется безграмотный сможете сделать.

– У меня создалось впечатление, в чем дело? девятый «вэ» без затей не мочь удержать, – заявил Служкин. – Это какая-то зондер-команда…

– Это ваше повышенно личное впечатление. У других педагогов вопросов вместе с дисциплиной на девятом «вэ» далеко не возникает. Дети во вкусе дети.

– Я старался… – начал отмазываться Служкин. – Сперва увещевал, дальше орал… Не желательно класть двойки во первоначальный а урок…

– Двойки надлежит укреплять вслед за заочно запас знаний у ученика, а никак не вслед заочно педподготовки у учителя. А орать, равно как ваша милость выразились, запрещено ни во коем случае. Дети равно в родных местах испытывают довольно стрессов. Школа должна вносить исправления недочеты родительского воспитания, а никак не заимствовать их равным образом тем больше малограмотный усугублять.

– Школа никак не воспитательский дом, аз многогрешный учитель, а малограмотный нянька, – возразил Служкин. – Когда на классе тридцатник смертный равным образом весь стоят бери ушах, так не позволяется прокорректировать чье-то воспитание. Проще сих нескорректированных изгнать, чтоб остальных малограмотный перекорректировали.

– Вы сказали, что-нибудь тогда отнюдь не педагогический дом, а школа? – разозлилась Угроза. – И вы, Викта Сергеевич, считаете, почто первейший дорога обучения ребенка на школе – сие поджопить его изо класса? Странные у вы взгляды. Дети приходят во школу учиться, вроде вам заметили, а ваша альтернатива – порекомендовать их. Как вы их внушать – сие занятие вашего опыта равно профессиональной подготовки, равным образом малышка отнюдь не виноват, разве вам таковых невыгодный имеете. В конце концов, вы вслед ваше знание царство платит деньги, а вы, коли бредить объективно, без труда прикарманиваете их, если выгоняете ребенка ради дверь. Я в духе завуч не вздумай вы подобные методы работы.

– Я понял, роза Борисовна, – покорился Служкин. – А что, некоторые люди девятые классы такие же, наравне этот?

– Абсолютно.

– Что ж… – попробовал полить ручьем возьми мировую Служкин. – Как говорится, первоначальный блинчик комом…

– Нет, Викторка Сергеевич, – не без; ледяным торжеством осадила его Угроза. – Для школы такая схема неприемлема. Мы неграмотный можем себя попустить ни одного блина комом, тем сильнее – первого.

Сашенька

После работы Служкин сделай так безвыгодный домой, а на Старые Речники. Район был застроен двухэтажными бревенчатыми бараками, похожими сверху фрегаты, вытащенные держи берег. Прощально зеленели палисадники. Ряды потемневших сараев стояли до бархот на гигантских осенних лопухах. Служкин вышел для холодный стремнистый бережок Камы равно поверху направился ко судоремонтному заводу. Высокая облачная структура просвечивала через тихую воду реки. Алые бакены издалека казались рябиновыми листьями. Узкая гать подковой охватывала затон. Под ветвями старых, высоких тополей в дамбе, отражаясь на коричневой, стоячей воде затона, застыли белые теплоходы.

Краснокирпичное, дореволюционное пристройка заводоуправления свирепо вздымалось по-над крутояром, похожее так ли в Брестскую крепость, в таком случае ли в обвитое жилами могучее середыш древнего мамонта. У входа на густее акаций заблудился обтерханный Ленин.

В конструкторском бюро, увидев Служкина, приоткрывшего дверь, какая-то барышня крикнула на глубину помещения:

– Рунева, ко тебе жених!

Служкин дожидался Сашу в лестничной площадке у открытого окна. Тихо улыбаясь, Саша прикурила ото его сигареты. В ее красоте было в некоторой степени грустное, что отцветающее, наравне предлогом красивой Саша была крайний день.

– Чего твоя милость эдак бесконечно неграмотный заходил, Витя? – осуждающе спросила она. – Я в соответствии с тебе эдак соскучилась…

– Закрутился, – смущенно пояснил Служкин. – И учебное заведение каста еще…

– Школа, география… – мечтательно сказала Саша. – Ты, Витя, завсегда был романтиком… Амазонка, Антарктида, Индийский океан… Вот съехать бы тама ото всей здешней фигни – осточертело все…

Из затона донесся ревун корабля.

– Что у тебя новенького? – спросил Служкин.

– А что такое? у меня может быть? Ничего. – Саша пожала плечами равным образом вздохнула. – С соседями соответственно малосемейке ругаюсь правда картошку чищу…

– Как ухажеры? Рыщут?

– Какие тогда ухажеры? – усмехнулась она. – Вотан какой-то на последнее миг клеится, ей-ей что такое? толку?

– Нету толка, в некоторых случаях во заду иголка, – подтвердил Служкин. – А кто именно он, твой успешный избранник?

– Мент, – убито созналась Саша.

– Какой позор! – от досадой сказал Служкин. – А на правах а я?

Женщина, смеясь, уткнулась головой во плечо Служкину.

– Хорошо из тобой, Витя. – Она поправила ему хомут рубашки. – Рядом от тобой беспричинно легко… Расскажи, наравне после наши?

– Наши alias ваши? – колко спросил Служкин.

Саша потерлась виском что касается его подбородок.

– Ваши неплохо поживают, – сообщил Служкин. – Развлекаются, обольщают, монета делают. Вчера зашел для вашим равно увидел у них подина кроватью целехонький пира пустых банок из-под пива – выбежал во слезах. Я тогда без году неделю подсчет произвел: коли ми далеко не положения риз да невыгодный есть, а всю зарплату получи и распишись машину откладывать, так пишущий эти строки накоплю нате «запор» вследствие сто полтинник двум года. А Наде, невзирая в огульно ее меркантилизм, Будкин постоянно одинаково далеко не понравился пусть даже со своим автопарком. Надя сказала, аюшки? некто – хам.

– Твоя Надя – умная женщина, – согласилась Саша.

– А симпатия говорит, что-нибудь дура, вследствие этого сколько ради меня замуж вышла.

– Ну да что, что такое? Будкин хам. Я сие знаю. Но сердцу неграмотный прикажешь.

– Все сохнешь? – серьезно, не без; сочувствием спросил Служкин. – Зря, Сашенька. Если на тебя получай Будкине вселенная клиновидный сошелся – где-то фактически клин-то клиновидно да вышибают… Это крупный намек.

– А моя особа ему письмище написала…

– Угу. И пишущий эти строки определен во почтовые голуби, – догадался Служкин.

– И сие тоже… – смутилась Саша равным образом достала с кармана закрытый четырежды тетрадочный листок. – Прочитай, пожалуйста, Витя… Мне беда имеет большое значение пробовать твое мнение… Прочитай вслух.

Служкин хмыкнул, взял листок с ее пальцев да развернул.

– «Я беда устала не принимая во внимание тебя. Мне кажется, который наша раздор – недоразумение, случайность. Она возникла с пустяка. Если твоя милость считаешь, сколько мы виновата, в таком случае пишущий эти строки согласна да прошу прощения. Ты ми бог дорог да нужен. Я тебя жду всегда. Приходи», – прочел Служкин.

Саша стараясь далеко не допустить ни слова вслушивалась во отзвук собственных слов.

– Лаконично да поэтично, – сказал Служкин, складывая паспарту равно убирая во карман. – Дракула бы прослезился. Но малограмотный Будкин.

– Считаешь, сие бесполезно? – вздохнув, унывно спросила Саша равным образом задумчиво добавила: – Но во всяком случае следует но в некоторой степени делать… Хоть бы ты, Витя, запретил ми это… Я бы тебя послушалась, честное слово. Ты но мои наилучший друг.

– Дружбы в обществе мужчиной равным образом женщиной неграмотный бывает, – назидательно изрек Служкин.

– Ты ми расскажешь, равно как спирт отреагирует бери письмо?

– Расскажу, – согласился Служкин. – Хоть сейчас. Начинать?

На крыше

– Недавно ваш покорнейший слуга Руневу встретил, – с прохладцей сообщил Служкин.

– Где? – приближенно а черепашьим шагом поинтересовался Будкин.

– А-а, случайно, – сказал Служкин. – У нее нате работе.

Оба они, голые за пояс, лежали сверху расстеленных газетах посредине крыши. Они загорали в отцветающем припек бабьего года равным образом пили пиво. Между ними стояла трехлитровая скамейка равно раскуроченная бикс из-под молока, заменявшая кружку. Над ними держи шесте, на правах сухофрукт мелкого птеродактиля, висела телевизионная антенна, которую они токмо сколько установили.

– Сашенька тебе письмище написала, – сказал Служкин.

– Не получал. Честное слово.

– Так возлюбленная его посредством меня передала.

Служкин залез на бункер джинсов, достал лепесток равным образом протянул Будкину. Будкин развернул его да стал читать, держа сверху весу хуй глазами, солнцу получи просвет. Читал возлюбленный долго.

– Не ссорился автор этих строк вместе с ней, – сказал он, опуская письмо. – Это возлюбленная сверху меня обиделась. Когда мы крайний крата был у нее, ведь всякие ожидание развивал, как бы в зимнее время буду в горных лыжах кататься. А ее, естественно, неграмотный звал. Вот возлюбленная равным образом обиделась.

– А почему неграмотный звал-то? Трудно, аюшки? ли?

– Я бы позвал, в такой мере возлюбленная однако поехала бы, дура… А в дальнейшем одни ботинки, вроде «Боинг», стоят. Где бы возлюбленная возьми постоянно денег взяла? Явилась бы во каких-нибудь снегоступах бери валенках… Меня бы вслед за тем в базе по сию пору засмеяли.

Будкин приподнялся, выпил пива равным образом повалился обратно.

– Так сходи ко ней, – посоветовал Служкин.

Будкин задумчиво начал подсчитывать с переписка самолетик.

– Неохота, – признался он. – Надоело ми из ней. Человек она, конечно, хороший, хотя тоску получи и распишись меня нагоняет.

Будкин ловким, точным движением запустил самолетик. Тот нырнул, вынырнул, полетел вслед за кромка крыши за красивой нисходящей линии, пронесся надо желто-зеленым ветхим тряпьем березок на сквере равным образом глядишь лишенный чего видимой причины кувыркнулся ниц равно исчез на тени, по образу на озере.

– Господин Будкин зажрался, – констатировал Служкин. – От этакий чудесной девушки отказывается. Доиграется повелитель Будкин, точно. Имеет терема, а пригреет тюрьма.

Будкин захехекал.

– Руневой во тебя должно было влюбиться, Витус, – сказал он. – Вы бы кореш другу без упрека подошли.

– Я так например ко кому безупречно подойду, – помимо ложной скромности ответил Служкин. – И отойду таково же.

– Мне никак не такая подстилка нужна, – мечтательно произнес Будкин, глядючи на теплое небо, которое ничтожно с глубины точно бы бы начинало шаг за шаг замерзать возьми зиму. – Такая вот… – смутно сказал возлюбленный да пошевелил пальцами. – Особенная…

– Такой большой, а на сказки веришь, – буркнул Служкин.

– Не-е, Витус, моя персона безграмотный на сказки, мы во житьё-бытьё верю. Это некоторые верят во сказки. Вот девки, что такое? кругом вьются, смотрят сверху меня вроде держи какого-то Хоттабыча: мои бабки, хаты, тачки, вольность моя – ради них какое-то Лукоморье. Потому они для меня равным образом вешаются. А меня-то после во всех отношениях сим невыгодный видят!

– А Сашенька видит.

– Рунева, наоборот. Она счастлива уж одним тем, в чем дело? моя маманюшка меня родила. А моя персона сим равно как далеко не исчерпываюсь. Руневой по сию пору равно: живи моя особа как например во шалаше не без; голой задницей, симпатия всегда в равной степени предаваться чему будет. Только на шалаше ваш покорный слуга себя ценить бы перестал. В общем, ни из праздник ни со второй стороны недостает уважения для тому, аюшки? пишущий эти строки на себя ценю пуще всего: для моему умению жить.

– Что сие ради умение? Умение денежка делать?

– Не только. С сим умением автор организовал свою проживание так, что-то ни ото кого равным образом ни с ась? неграмотный зависю… завишу…

– Не зависею. А что ж во тебе, несчастном, тем временем ценят?

– Саму житьё ценят, Витус, а невыгодный техника жить. Следствие, а безграмотный причину. А ми нужна такая женщина, ради до сей времени сии жизненные блага ценила, да далеко не рвалась из-за ними да безвыгодный плевала бы бери них. Чтобы после шмотьем меня видела равно уважала меня ради то, ась? моя особа могу его иметь. И пользовалась бы во всех отношениях во меру – невыгодный переплачивала равным образом малограмотный воровала. Короче, домостроительница ми нужна, а отнюдь не преступница равным образом далеко не обожательница.

– Ну-у, – подозрительно хмыкнул Служкин. – Давай ищи съеденные щи.

Вечером Служкин отправился во садик ради Таточкой, но, отойдя через подъезда возьми высшая отметка шагов, предисловий свернул вместе с тротуара равным образом после забор полез во сквер. Забравшись во тугай поглубже, некто осмотрелся, подпрыгнул да выдернул с листвы березки капельный хлопчатобумажный самолет.

Красная профессура

– Ну что, красная профессура, готовы? – лихо спросил Служкин.

Три передние парты по мнению его настоянию были пусты.

– За передние парты не без; листочками да ручками садятся, – Служкин взял журнал, – Спехова, Старков, Кузнецова, Митрофанова равно Кедрин.

Служкин подождал, в эту пору перечисленные рассядутся, да дал на человека сообразно вопросу к индивидуальной проверочной работы.

– В вашем распоряжении двадцать минут. Не забудьте скрепить своей подписью листочки… Остальные открывают тетради равно записывают тему урока: «Экономическое зонирование СНГ».

– Опять писать!… – заныл девятый «А». – На литературе писали, в иностранном, возьми алгебре…

– Опять, – круто подтвердил Служкин. – Иначе ваш брат со своей болтовней ни ложки никак не услышите равным образом ни плошки никак не запомните.

– А ты да я равным образом таково безграмотный запомним! – крикнул ехидный персона Скачков, открыл пизда на лицо получи парте чемодан-«дипломат» да засунул вглубь голову.

– Давайте лучше, Викта Сергеевич, я целый вопрос будем просиживать молча, зато далеко не будем писать, – улыбаясь, предложила красивая медалистка Марина Большакова.

– Давайте выгодно отличается ваша сестра полный предупреждение будете отсиживать не проронив звука да будете писать, – внес контрпредложение Служкин. – Скачков, твоя милость что, уснул?

– А ми неинтересно, – развязно заявил изо чемодана Скачков.

– А кому интересно? – удивился Служкин. – Мне, что-то ли?

– Так увольняйтесь, – не без; первой парты посоветовал каланча Старков, соискатель на медалисты.

– Кто ж тут-то моих малых деток равным образом старушку мама содержать будет? – спросил Служкин. – Ты будешь? Или давайте так: вам ми платите деньги, а ваш покорный слуга вам отпускаю не без; урока да ставлю во всем пятерки. Идет?

– Идет! – обрадовалась красная профессура.

– Тогда давайте соответственно штуке получи парту – равно свободны.

Денег у девятого «А» никак не оказалось.

– Значит, не из чего спорить, – подвел сумма Служкин. – Итак, продолжим. Смысл заголовка вы понятен?

– Нет, – несогласованно отозвалась красная профессура.

– Тогда записывайте: «Экономическое зонирование – сие дробление территории держи экономические районы». Теперь ясно?

– Нет, – сказала красная профессура.

– Да по сию пору им ясно, они выделываются, – сказала Марианна Большакова.

– Больше будут выделываться – хлеще будут писать. Скачков, потом уроков безграмотный забудьте изнемочь ми тетрадку. Я во журналец тебе ставлю точку. Пишем: «Экономический местность – сие зона со преобладанием одной отрасли производства на экономике». Вот у нас на Речниках какая доминирующая отрог производства?

– Самогоноварение! – крикнул от первой парты Старков.

– Старков, твоя милость пиши, а отнюдь не языком чеши.

Вдохновленная Старковым красная профессура называла отрасли производства, вслед которые Речники приходится было бы повыжечь напалмом.

– Ну, заводище у нас нате Каме какой? – подсказал Служкин, переводя болтание для солидный лад.

– Транспортное машиностроение, – ответила Марианна Большакова.

– Молодец, Маша, ставлю тебе точку, – одобрил Служкин.

– Ха! Машке Большаковой точку равным образом ми точку? – возмутился во чемодане Скачков. – Несправедливо!

– Сейчас ваш покорный слуга тебе переправлю… – Служкин склонился надо журналом.

– Не-не-не!… – забеспокоился Скачков, вылезая наружу.

– Теперь откройте на учебниках игра в карты часть два, три равным образом пять, сравните их равно попробуйте поделить территорию страны нате экономические районы. Ну что-то бы вроде вы подарили страну, а вас во ней налаживаете производство.

– А я неграмотный хотим налаживать, – заявил Старков. – Мы страну сдадим на аренду иностранцам, пес со ним они равно пашут.

– Уже цифра минут прошло, а ты, Старков, выводить единаче безграмотный начал.

– Да пишущий эти строки вы таковой урок ради побудьте здесь напишу, – пообещал Старков. – Вопрос-то какой-то тупой… Зачем, Виктуся Сергеевич, наш брат по отношению ко всему учим эту ерунду, нравственно устаревшую сто парение назад?

– Возьми, Старков, у Шакуровой книга да погоди во нем получи последней странице фамилии авторов, – посоветовал Служкин.

Весь категория словно по мановению волшебного жезла но начал увлеченно расследовать последнюю страницу, лишь только Шакирова стучала кулаком на широкую спину Старкова.

– Есть средь авторов происхождение Служкин?

Красная профессура, растерявшись, по новой перечитала список.

– Есть! – не без; последней парты в произвольный история крикнули двоечники безматерных да безденежных, которым полагалось бы крутиться безвыгодный во десятом «А», а во зондер-команде.

– Нету меня, – в дальнейшем паузы, сказал Служкин. – Тогда ваш покорный слуга далеко не понимаю, Старков, благодаря тому твоя милость задаешь текущий задача мне.

Красная профессура горячо загомонила, пораженная отсутствием Служкина середи авторов учебника.

– Хорошая отмазка, – одобрил Старков, с высоты своего положения перебрасывая книга Шакировой.

– Итак, картеж посмотрели, – продолжил Служкин. – Теперь в соответствии с ним давайте попробуем назвать, например, сельскохозяйственные районы.

Красная профессура перечислила однако районы, которые нашла, в книжка числе и Крайний Север вместе с вечной мерзлотой.

– Молодцы, два, – оценил Служкин. – Ставим цифру один, пишем миниатюрный заголовочек: «Сельскохозяйственные районы». Ниже ставим буковку «а». Первый фактор, ото которого зависит воспитание во районе сельского хозяйства. Какой консигнатор вам можете назвать?

Скрипя, пробуксовывая, задача ехал дальше.

– Все, момент прошло, – в конечном счете объявил Служкин, шествуя для первым партам.

Старков махом протянул сочно изрисованный листок. Красная с заваруха Спехова самую малость пылко строчила. Милая, глазастая троечница Митрофанова встала, подала бумажку равно сказала:

– А автор этих строк только что-нибудь не нуль отнюдь не написала, Витюха Сергеевич.

– Плохо, Люся. Поставлю кол.

– Дак че, вы но хуже, – усаживаясь бери свое место, уязвленно сказала Митрофанова. – Колы на журнальчик помещать нельзя. Придется вас со мной со временем уроков сидеть, натаскивать меня получи и распишись тройку.

– А твоя милость ми ужас нравишься, Митрофанова. Ну, во вкусе девушка. Я вместе с тобой со временем уроков со удовольствием встречусь.

Красная профессура ахнула, Марина Большакова смутилась, а двоечники Безматерных равно Безденежных заржали.

– Вам ради сего география да нужна, – ехидно заметил Старков. – Вы-то взять сверху Люське женитесь, а нам география сверху что?

– Дурак, – сказала Митрофанова Старкову.

– Конечно, – согласился Служкин. – Вас на загсе шишка на ровном месте неграмотный спросит в отношении факторах размещения нефтедобывающей промышленности…

– Вот! – обрадовался с чемодана Скачков. – Чего между тем их учить?

– У нас суммарно комната из гуманитарным уклоном, – пояснил Старков. – Зачем нам экономика? Мы будем вольные художники.

– Вольный артист – сие босоногий сапожник, – возразил Служкин. – Все умеет, околесица никак не имеет. Я как и был привольный художник, а, во вкусе видите, сверх географии никак не прожил.

– А зачем ваш брат делали? Стихи писали? – неграмотный унимался Старков.

– Маненечко было, – кивнул Служкин.

Двоечники Безматерных равным образом Безденежных ото смеха сползли вниз.

– Почитайте… – улыбаясь, попросила Марианна Большакова.

– Да вас их знаете… – отмахнулся Служкин. – Они на учебнике литературы напечатаны. Под псевдонимами.

– Ну почитайте! – заныла красная профессура. – Нам ни один человек безвыгодный читал!…

Служкин посмотрел в часы: пяток минут прежде конца урока. Закончить новоизобретённый материя спирт до сей времени непропорционально бы никак не успел.

– Хорошо, ваш покорный слуга почитаю, – согласился он. – Но между тем вам графа изучите под своей смоковницей сами, а держи следующем уроке объединение нему – проверочная.

Класс гневно взвыл.

– Искусство требует жертв, – пояснил Служкин.

– Да ладно, в чем дело? вы! – обернувшись ко всем, крикнул Старков. – Подумаешь – проверочная! Напишем! Читайте, Витюся Сергеевич.

В кабинете воцарилась благоговейная тишина. Служкин сел сверху стол.

– Этот полиметр пишущий эти строки сочинил во девятом классе ко дню рождения одноклассника согласно фамилии Петров. Петров был корпулентный отличник, комсорг школы да всегда такое. Называется стишок «Эпитафия Петрову». Для тупых поясняю: автоэпитафия – сие надгробная надпись. Стих архи простой, смысла нет, рифмы тоже.


Помедли, беспорядочный прохожий,
У сих гранитных плит.
Здесь клейстокарпий Петрова Алеши
В дубовом гробу лежит.
Петров бери общем фоне казался
Чище, нежели горнотранспортный снег,
И одновременно держи него равнялся
Каждый безрадостный человек.
Но в одно красота время раз на ране
На самом рассвете из-за ним
Пришел сума переметная Служкин
И целая урла вместе с ним.
Сказал ему Служкин: «За совесть,
За бездна добрых дел
Окончена твоя книга
Последней главой „Расстрел“».
Петров сие выслушал величественно
И кофта порвал держи груди:
«Стреляй же, империалистический агрессор,
От красных тебе невыгодный уйти!
А житьё моя песнею стала,
Грядущим изо рельсовых строк,
И держи пиджаке капитала
Висит сделано моего плевок!»
Поднял обрез кровный Служкин
И пулю во Петрова всадил,
И рухнул Петров по-под грамотой,
Которой его райком наградил.
Застыньте, потомки, строем,
Склоните знамена вниз:
Душа Петрова-героя
Пешком пошла во коммунизм!

Стихи красной профессуре мороз по спине продирает понравились, а вишь проверочная произведение бери следующем уроке со треском провалилась.

Ветка

Служкин позвонил, раньше следовать дверью было бог тихо. Потом по какой-то причине раздался грохот, да портун как пуля распахнулась.

– Привет, сие я, твой пупсик, – входя, сказал Служкин.

– Витька-а!… – закричала высокая дева во мелких черных кудряшках равно повисла у него нате шее.

Служкин ногой захлопнул из-за из себя дверь. В прихожую с комнаты вышел мрачный мальчонка планирование пяти.

– Здорово, Шуруп, – сказал Служкин, ссаживая девушку.

– Чего твоя милость ми принес, дядечка Витя? – махом спросил смотрит букой мальчик.

Служкин порылся во карманах куртки да вытащил пластмассового солдатика – монстра от собачьей мордой, во шипах, во шлеме, из бластером.

– Ты ми такого уж дарил, только лишь возлюбленный был зеленый, в духе понос.

– Шурка! – крикнула мама. – Грубиян, всё во своего папашу!

– Ну, давайте обратно, – предложил Служкин. – Сам шалить буду.

– Фиг, – подумав, ответил мальчуган равным образом ушел на комнату.

Служкин начал фотографировать куртку да поинтересовался:

– А супружник где?

– Колесников-то? На работе, идеже а еще?

– Слава богу, – сказал Служкин равно вытащил с куртки бутылку.

– Витька! Ты воще!… – выхватывая бутылку, закричала женщина. – Портвяга! Я сто парение поуже мечтала нажраться! Пошли!

Проходя во кухню, Служкин ровно заметил:

– С одного флакона никак не нажремся, Ветка.

– А твоя милость Татку с садика семо приводи, а автор все еще уже сгоняю. Татка а окей от Шурупом играет…

– Нельзя, Ветка, – вздохнул Служкин, открывая бутылку.

– Жаль, – разливая портвейн соответственно чашкам, призналась Ветка. – Ну, на правах вслед за тем у тебя во школе? Молоденькие-то училки есть?

– Есть, ну да неграмотный ради мою честь, – выпив да закурив, нехотя сказал Служкин. – Лучше твоя милость рассказывай. Как после этого твой любовник-то? Все снова на искусство кино тебя стаскивать хочет?

– Козлов-то? Козел – симпатия да лакомиться козел, – вместе с чувством произнесла Ветка. – Я его ранее послала, куда ни на есть никак не ходят поезда. Я теперь, Витька, во другого влюбилась. В летчика. Точнее, бывшего летчика. Ему Колесников менял пьяные постоялый двор получи и распишись обычные, возлюбленный равно пригласил на гости. Колесников меня вместе с внешне взял. Сам нарезался да упал почти стол, а пишущий сии строки вместе с сим летчиком заперлись во ванной равно трахались. Я почему-то боюсь, уже неграмотный залетела ли мы тогда?…

– Хорошенькое ремесло – во ванной, – сумрачно пробормотал Служкин. – Залетайте на самолетах «Аэрофлота»…

Из комнаты предисловий раздался жирный рев. Ветка чертыхнулась, вскочила равно убежала. Служкин паки закурил равным образом открыл окно.

Веткин здание стоял рядом с берега Камы, через черного, мрачного котла затона. Служкин курил равно смотрел, наравне мимо дебаркадера, мимо разведенного наплавного моста, точно бы бы с омерзением оскалившись, проплывает великий да вытянутый речной лайнер, возвращающийся возьми стоянку потом навигации. Лайнер медлительно плыл почти яростным золотом зарослей возьми дамбе, через которого водичка отмелей казалась древесного цвета, предлогом коньяк. Плыл мимо рыжих склонов, идеже валялся рыжий негодное – тросы, мятые бакены, какие-то гнутые равно рваные конструкции, содранные со кораблей.

Вернулась Ветка, равно Служкин выбросил окурок.

– Как затем у вам картина вместе с Надькой? – спросила Ветка, снова-здорово разливая портвейн.

– Все чики-пуки, – сказал Служкин и, подумав, добавил: – Недавно порешили автор сих строк из ней пресечь наши постельные встречи, чисто так. Ей неохота… правда да ми неохота. Взяли равно завязали.

– Хоба-на! – изумилась Ветка, вытаращив глаза. – И из кем ты?…

– Ни от кем.

– Ни шиш себе! – Ветка хлопнула полчашки портвейна. – А каста твоя дура, что ее… Ру… Ру… ну, Сашенька.

– Рунева, – подсказал Служкин. – Она Будкина любит.

– Ну равно что? – неложно невыгодный поняла Ветка.

– Да неужели тебя… Не объяснить. Нет, равно все.

– Заведи любовницу, – посоветовала Ветка.

– Заведу, – согласился Служкин. – Тебя вот.

– А что? Классно! – оживилась Ветка. – Будем опять, как бы тогда, позднее школы, помнишь? Зашибись было! Ты никак не загружайся относительно этого. Подумаешь! Наплюй. Я-то тебя люблю, Витька, честно. С седьмого… нет, из девятого класса. Я тебе позвоню, по образу лишь Колесников свалит куда-нибудь возьми подольше. Приходи – оторвемся, в качестве кого раньше!

– Приду, – кивнул Служкин. – Оторвемся, конечно. Заедет равно бери мои патио «КамАЗ».

…На Новый годочек черепа потащили Витьку со собой ко друзьям. Там а оказалась со своими родителями Веткина с восьмого «Б». Их обоих, с целью неграмотный мешали, отправили во дальнюю комнату взглядывать «Голубой огонек». До сего Витька из Веткой хоть малограмотный здоровался, даже если неграмотный знал, по образу ее зовут, взять хоть да видел на школе отдельный день. Витька не проронив ни слова повалился получай диван, закутался на пледик да стал вглядываться телевизор. За стеной раздавалась музыка, бряцание посуды, смех, пошаркивание ног.

Ветка сидела получай стуле, да ей было плохо видно. На экране вместе с визгом плясали толстые женское сословие во полушубках да кокошниках. На них падал бутафорский снег. Ветка встала, закрыла дверь, щелкнула задвижкой да села рядом ко телевизору получай диван. Потом симпатия сказала, сколько ей холодно, да укрыла колени уголком пледа. Потом сбросила тапки равным образом забралась перед плед. Она первая притиснулась ко Витьке да полезла руками. Витька равным образом потащил к истоку ее юбку. До самого конца «Голубого огонька» они возились побратанец не без; другом. Потом попробовали свершить всё-таки в духе взрослые, а синь порох невыгодный вышло. Потом Ветка уснула, равным образом Витька, отвернувшись, равно как уснул.

Никакой дружбы впоследствии сего в лоне ними далеко не началось, можно представить бы равно безграмотный было ни плошки вовсе. Они как прежде далеко не разговаривали да малограмотный здоровались, всего лишь присутствие случайных встречах во школьных коридорах Ветка начинала держаться за бока в качестве кого ненормальная. Витька делал вид, в чем дело? ее неумолкаемый для нему никак не относится, хоть самовластно хоть с артиллерия надо ухом стреляй недоумевал да даже если чувствовал себя уязвленным неудобоваримо почему.

Лена

Серым наутро Служкин вышел с подъезда, ведя вслед ручку Тату.

– Папа, а пишущий эти строки малограмотный хочу на садик, – сказала Тата.

– А автор хочу, – признался Служкин, останавливаясь закурить. – Не понимаю, благодаря чего бы нам вместе с тобой безвыгодный поменяться?… Ты будешь прогуливаться ради меня получи работу?

– А после этого бьют? – поинтересовалась Тата.

– Бьют, – а за совесть ответил Служкин. – А тебя во садике ужели бьют?

– Меня Андрюша Снегирев мучит. Щипает, толкает…

– Дай ему на рог, – посоветовал папа.

– Он Марине Петровне нажалуется.

– Тогда самоё получи него нажалуйся.

– Он вновь посильнее меня тиранить будет.

– Да-а… – протянул Служкин. – Заколдованный круг. Ладно, мы поговорю не без; его мамой. Ты ми покажи ее, хорошо?

Они остановились у перекрестка, возьми котором лежало звездообразное озерко грязи. Посреди него во буром тесте сластолюбиво буксовала иномарка, выбрасывая из-под колес фонтаны. Служкин взял Тату почти мышки да перенес возьми разный тротуар, на седьмом небе задирая колени.

– Папа, а твоя милость ми купишь в вечернее время жвачку от динозаврами?

– Куплю, – пообещал Служкин.

– А во зоопарке динозавры есть?

– Нету. Они вымерли давным-давно.

– А вследствие этого они умерли?

– Съели дружище друга давно последнего.

– А последний?

– Последний сдох через голода, оттого который некого хлеще было есть.

– Папа, а они были злые?

– Да на правах сказать… – задумался Служкин. – По большей части они были добрые. Некоторые инда слишком. Но добрых съели первыми.

Служкин равным образом Тата завернули во ширинка садика, да Тата, вырвав ручку, побежала ко дверям. В длинном голубом плащике равно синей шапочке возлюбленная была похожа получай колокольчик.

Служкин следом вслед Татой вошел во раздевалку. Здесь была только лишь одна мама, которая возилась вместе с сынишкой. Служкин посадил Тату получи и распишись стульчик, опустился бери корточки равным образом стал расшнуровывать ей ботинки.

Сзади подошел малец не без; игрушечным пистолетом.

– Я тебя жаштрелю, – сказал он, наводя распылитель получи и распишись Тату.

Тата растерянно глядела нате Служкина.

– Андрюша, поди ко мне, – позвала мама, равно малец отошел.

– Папа, сие Андрюша Снегирев, – сказала Тата.

– М-м?… – удивился Служкин. – Понятно теперь…

Он переодел Тату да убрал всегда уличное во шкафчик от елочкой нате дверке. Тата слезла со стула, Служкин поцеловал ее во щеку, да Тата побежала на группу. Оттуда донесся ее зв`ончатый крик:

– Муся Петровна, здравствуйте!…

Служкин подошел для маме Андрюши Снегирева равным образом дружелюбно сказал:

– Бойкий у вы мальчик.

– Да уж… – ответила девушка оборачиваясь.

– Лена?… – изумленно спросил Служкин.

– Витя?… – растерялась женщина.

Она словно по мановению волшебного жезла опустила голову, застегивая сыну рубашку, однако Служкин видел, наравне порозовели мочки ее ушей. Пораженный, Служкин молчал.

– Беги, Андрюша, – сказала Лена да слабо шлепнула сына.

Андрюша побежал во группу, соответственно дуге обогнув дядю. Лена да Служкин переглянулись равно не проронив ни слова вышли получи и распишись крыльцо.

– Ты, значит, пока что Снегирева, а безвыгодный Анфимова…

Лена покаянно улыбнулась.

– А ми Андрюша говорил: «Тата Шушкина, Тата Шушкина»… Я думала – Шишкина иначе говоря Сушкина…

– Или Пушкина. Сколько полет пишущий сии строки от тобой далеко не виделись?

– Со школы, – тихонько сказала Лена.

– А твоя милость постоянно такая но красивая… – задумчиво произнес Служкин. – Только располнела…

– А твоя милость постоянно ёбаный но грубиян, – ответила Лена.

– Извини, – смутился Служкин.

– Ничего. – Лена ласково коснулась рукой его локтя. – Это моя особа в дальнейшем Оли начатки толстеть.

– Какой Оли?…

– Дочки Оли. У меня до сей времени дочка есть. Годик от небольшим.

– Вот тебе равно раз… – токмо равным образом ес что-нибудь говорить Служкин, же точно по мановению волшебного жезла поправился: – То кушать вишь тебе да два…

Лена засмеялась. Голос у нее был тонкий равным образом слабый.

– Мне частить надо, Витя, – пояснила она. – Дома из Олей мужчина сидит, а ему держи работу. Ну… вплоть до свидания.

Она покамест раз в год по обещанию улыбнулась Служкину равно пошла для воротам садика: светловолосая симпатичная новобрачная юница на дешевом, мутно-бордового цвета плаще. Женщина, а безграмотный девка равным образом тем побольше безвыгодный девочка, кой ее знал, а далее помнил Служкин.


…До репетиции клуба «Бригантина» Витька околачивался на школе. Он один слонялся сообразно пустым коридорам, рассматривал тысячу однажды виденные плакаты, с интереса зашел во сарафановый туалет, потолкался на двери кое-каких кабинетов, на спортзал. Наконец спирт увидел вдалеке Лену Анфимову равно Колесникова. Неизрасходованная биоэнергия забила на нем ключом. Несколько минут дьявол с пафосом шпионил, прячась вслед за углами равно во нишах. Потом Леночка равным образом Колесников уселись нате подоконник черной лестницы, равным образом Витька тихо обогнул их соответственно верхнему этажу, держи цыпочках прокрался возьми лестничную площадку надо ними. Негромкие голоса на тишине звучали в полном смысле слова отчетливо.

– Ну да что? – спросил Колесников.

– Ничего, – ответила Лена.

– Они равным образом никак не собирались.

– А ми какая разница?

– Ну… значит, твоя милость остаешься дома?

– Дома.

– А как бы про мой предложения?

– Какого?… А-а… Я безвыгодный знаю… Ну извини… Мне страшно…

– Чего страшного-то? Со мной же, никак не вместе с кем-то.

– Все равно… Давай во видоизмененный раз…

– Фиг ли на другой-то, Ленка? Когда некто будет?

– Ну, будет, наверное…

– Ага, «наверное»… Фиг ли минута тянуть?

Леночка молчала.

– Ладно, ваш покорнейший слуга приду, – в конечном счете понизив голос сказала она.

Витька отошел равным образом перевел дыхание. В дойки его ныла тоскливая ревность. Обидно, который Колесо целое но подбило Леночку держи какое-то совместное дело. Ну равно фиг. Витька разозлился равно пошагал прочь.

Вечером, если Витька ничуть было собрался топать для Будкину, во дверка позвонили.

Витька уходите открывать равно увидел Колесникова.

Витька сделано устал удивляться житейской простоте Колесникова. Колесо был станется денно сшибиться со человеком, а вечерком подоспеть цыганить у него, скажем, ровер покататься.

Колесников прошел в кухню да стал наливать себя чай.

– Родичи-то твои в некоторых случаях приедут? – спросил он.

– В субботу.

– Везет тебе. Мои как и обещали поуезжать ко бабке на деревню, а ноне передумали, козлы. А моя персона сделано одну бабу пригласил ко себя домой. Чего ей сейчас скажу, а?

– Какую бабу? – ненастно спросил Витька. – Анфимову, аюшки? ли?

– Ну.

– Она бы весь одинаково малограмотный пришла, – чего-то сказал Витька.

– С кукиш ли? – хмыкнул Колесников. – Обещала уже, понял?

Витька помрачнел. Злоба возьми Леночку, сверху сего дурака Колесникова разъедала ему душу.

– Это ото квартиры ключи? – спросил Колесников, цапая не без; подоконника связку. – Дай ми впредь до завтра, а? У тебя а вновь родительские ключи есть, да?

– Положи бери место! – вскипел Витька.

Колесников амором сунул ключи во карман.

– Че ты, – хихикнул он. – Потом отдам, неграмотный посею. Ты а к вечеру безвыездно эквивалентно не без; Будкиным наставлять рога пойдешь, а автор семо из Анфимовой приду…

– Не пущу моя персона тебя во квартиру! – возмущался Витька, отнюдь не решаясь силком выдирать у Колесникова ключи.

– Ничего автор этих строк твоей квартире никак не сделаю! Как пацана прошу… Или твоя милость че, влюбился на Анфимову, да? Она а страшная, ее получи горке инда мять пустое место неграмотный хочет. Влюбился, да?

Сердце у Витьки трудно заколотилось, а мысли смешались. С Колесом век так: неграмотный поймешь почему, однако денно и нощно делаешь то, а ему надо.

Колесников сыто похлопал себя сообразно карману вместе с ключами равным образом изо другого кармана вытащил пачку презервативов.

– Зырь, – предложил он.

Он распечатал один, натянул его получай палец, повертел пальцем преддверие глазами да заржал, можно представить во жизни синь порох смешнее никак не видел.

– Я их у тебя оставлю, – сообщил он. – А ведь если бы мои прародители найдут их, меня суммарно зарежут. За что, спрашивается? Радоваться нужно, что такое? сынуля ими пользуется, а малограмотный просто-напросто так.

Колесников открыл холодильник равно положил презервативы на дверку.

– Тебе Анфимова безвыездно в равной степени никак не даст, – ужасно сказал Витька.

– Даст, – бойко заявил Колесников. Подумав, возлюбленный как за каменной стеной добавил: – Ну, неграмотный даст, что-то около моя персона ей отсосать велю.

Этот собеседование каждым одним словом бил Витьку подина дых. Он сидел скорчившись, молча. Колесников шумно хлебал чай.

– Колесников, а тебе самому кто-нибудь предлагал пососать? – мертвым голосом спросил Витька.

– Еще, Витек, никак не нашлось такого резкого парня.

– Колесников, а пососи у меня, – предложил Витька.

Наконец Колесников отвалил, выбросив презерватив, кто спирт натягивал сверху палец, во мусорное ведро. Витька достал его оттуда, завернул на бумажку да сунул на карман, в надежде возле случае выбросить. Мама вместе с папой, наверное, в свой черед его зарезали бы, буде бы увидели во ведре презерватив.

Потом из первых рук во одежде Витька забрался около одеяльце равно затащил вместе с на лицо магнитофон. Он поставил кассету Высоцкого да слушал ее долго-долго. Постепенно ему становилось легче. Это его во санях увозили ко пропасти кони. Это его, расписанного татуировками зэка, парила на бане хозяюшка. Это некто уносил для руках с заколдованного сооружение Леночку Анфимову.

Витька вылез из-под одеяла да уходите подваривать суп. Он рассчитывал, зачем черепки грядущее вернутся до дому да симпатия их одновременно накормит. Не было лишь хлеба. Разделавшись не без; супом равно выключив газ, Витька оделся, взял гроши да авоську да чтоб мы тебя больше не видел во магазин.

Купив хлеба, Витька прежним толково направился обратно. Он сейчас только что такое? не вышел из территории Кирпичного Завода, в духе визави ему попались три пацана, которые заступили дорогу.

– Ты откуда? – спросил один. – С Речников?

– Из Кировского поселка, – соврал Витька, ото страха облившись потом. Голос его сделался тоненьким. Кировский усть-ижора был нейтрален равно ко Речникам, равным образом ко Кирпичному Заводу.

– Ну, с Кировского, – хмыкнул нераздельно с «кирпичей». – А что зассал тогда? – спросил дьявол напрямик.

Витька никак не сообразил, что-то ответить, да влип.

– Деньги есть? – осведомился «кирпич».

– Нету… – пропищал Витька.

– Дай ему на рыло, Пона, – предложил одиночный с «кирпичей».

«Кирпичи» ухватили Витьку равным образом обшарили карманы. Деньги они взяли себе, а ключи с квартиры равно прочую ерунду, аюшки? нашлась, бросили во грязь. Водан с «кирпичей» развернул натасканный изо Витькиного кармана бюрократический ком равным образом обнаружил на нем презерватив.

– Зырь, мужики, – ошалело сказал дьявол да спросил у Витьки: – Ты что, через Борозды идешь, что-то ли?…

– Ну, – ответил Витька, принципы никак не имея, кто именно такая Борозда.

– И возлюбленная тебе дала?

– Еще равно во зевало взяла, – ляпнул Витька.

«Кирпичи» капельку притихли.

– Ладно, рублевка пишущий сии строки возьмем, а остальное – на, – порешили они, возвращая Витьке пустяковина да поднимая ключи. – И чище нам далеко не попадайся, понял?

«Кирпичи» обогнули Витьку да форвард дальше. Витька устало поплелся домой. Несмотря получи чудесное спасение, радости у него безвыгодный было. Он шел да меланхолично считал, идеже равно кто именно его может побить. «Кирпичи» – раз, шестнадцатая авиашкола – два, вслед многоценный – три, детдомовские – четыре, Бизя равно его кодла – пять, следовать гаражами – шесть, пэтэушники – семь, начинай равным образом так, вообще, бедно ли резких бывает…

Первое, почто услышал Витька, когда-никогда вошел на принадлежащий подъезд, – сие жизнерадостный альт Колесникова да лязгание ключей. Витька сей же час вспомнил, в чем дело? гнусное Колесо уволокло ключи ото его квартиры, собираясь повечеру затащить семо Леночку Анфимову. Мгновенно разъярившись, Витька винтом взвился получи принадлежащий этаж, же увидел всего лишь закрывающуюся дверь, а ради ней – спину Колесникова. «Значит, Лена все же пошла!…» – вместе с ужасом да отчаяньем подумал Витька, хватая дверца следовать ручку.

– Стой, Колесников! – крикнул он.

Колесников оглянулся, увидел Витьку, шепнул как бы на углубление квартиры равно горошком выбежал получай площадку. Дверь возлюбленный прикрыл да прижал задом.

– Ты чего? – уродливо ухмыляясь, спросил он.

– Ты а говорил, вечере придешь… – задыхаясь ото подъема, сказал Витька.

– А безотлагательно что, утро, который ли?

– Я это… – замялся Витька. – В общем, запрещается ко мне…

– Предки приезжают? – жутковато спросил Колесников.

– Нет… Я сам… никак не хочу, понял? – бормотал Витька, переминаясь от лапти получи ногу равным образом малограмотный глядючи Колесникову во глаза.

– Ты чего, офигел, Витек? – обиделся много ободрившийся Колесников. – Сперва «давайте приходите», позднее «пошли вон»! Так пацаны безграмотный поступают!

Колесников нате глазах обретал напор.

– Не хочу я, дай тебе вам тут… – огорошенно повторил Витька.

– Ага, неужто – ща! – взмахнул руками Колесников. – Ты чего, Витек, баба, сколько ли? Захлыздил? Анфимова равно в таком случае безграмотный боится, а ты!… Не кани, ради это, помимо наших, ни одна душа безвыгодный узнает – речь пацана. Чего мы Анфимовой-то скажу? Служкин, мол, козел, «уходите» говорит? Чего твоя милость преддверие ней позоришься-то, в качестве кого защеканец? Она кому расскажет, в чем дело? твоя милость зассал, приблизительно пацанам вместе с тобой здоровкаться неудобно будет! Ладно, далеко не трусь, моя особа никому неграмотный скажу – слово.

Витька сопел да молчал, стертый не без; толку.

– Или твоя милость самоуправно со Анфимовой хотел? – Колесников попытался забрести Витьке во лицо. – Так симпатия не без; тобой малограмотный пойдет, Витек. Я ее спрашивал насчет тебя, возлюбленная говорит, почто твоя милость по отношению ко всему какой-то пробитый, чухан, короче. Ну, во общем, глупышка она, ни винная ягода на людях далеко не понимает.

Колесников приоткрыл проем равным образом раком полез на щель. Витька стоял получи и распишись площадке неподвижно, молча, потупив голову.

– А твоя милость ко Будкину иди, – посоветовал Колесников равно захлопнул дверь. Потом дьявол в который раз приоткрыл ее да добавил: – Я часов по семи. Анфимовой на восемь на хазу надо.

Дверь закрылась.

Витька до данный поры постоял, размозженный словами Колесникова, так точно равно во всех отношениях случившимся. Он целиком потерялся да хоть каплю обалдел. Как сие у Колесникова получается, что-нибудь безвыездно делают ради него то, что-что им равным образом делать-то противно?

Витька развернулся равно поплелся долу соответственно лестнице, выстукивая батоном до прутьям перил.

Окончательно сломленный жизнью, Витька посидел у Будкина равным образом побрел домой. Взвинченность у него сменилась глухим, тоскливым страхом. Витьке через отчаянья желательно возьми хоть пистолет, устроиться равно застрелить равно Колесникова, равно Леночку Анфимову, истинно равным образом многих других. Пусть после его отличается как небо ото земли судят следовать убийство, нежели вслед за то, в чем дело? было возьми самом деле – стыдное, трусливое, глупое. «Хоть бы ядерная военные действия началась…» – с убитым видом думал Витька. Бомба – трах! – равным образом никаких проблем. Ни из-за ась? отнюдь не полагается отвечать. Чистая Земля. И пусть себе безвыгодный достаточно его самого – ноль без палочки чай невыгодный заплачет. И плакать-то некому будет. Себя Витьке было далеко не жалко. Правильно Лена Анфимова сказала относительно него – чухан. Так да надо. Но равным образом остальным разорение также туда и дорога будет. За сколько они однако держи Витьку напали? Ненавистью своею, сиречь равнодушием, либо — либо даже если своими удовольствиями, своим покоем ради его подсчёт – аюшки? они совершенно его мучают?

Витька посмотрел бери часы: семь пятнадцать. Колесо ранее подобает укатиться. Интересно, почто у него из Леночкой получилось?… А-а, плевать.

Витька сунул родничок на скважину замка, однако обратить безвыгодный смог. Заперто снутри нате кнопку. Значит, Колесников да Лена уже на квартире? Озверев, Витька надавил нате звонок равно держал палец, временно Колесников малограмотный открыл.

– Чего растрезвонился-то?! – зашипел, отпихивая Витьку грудью равным образом выходя нате площадку.

Колесников был во трико равным образом майке.

– Три часа кобенилась, аз многогрешный ее чуть уломал, шелковица твоя милость звонишь!… – выпучив глаза, сообщил он. – Погуляй пока что часик, че тебе? У меня уж целое для мази – вот-вот, равно сушите сухари будет!

«Леночка до данный поры неграмотный разрешила ему!…» – прострелило у Витьки во голове. Бешеная евфросина за короткое время затопила грудь. Может, покамест отнюдь не безвыездно потеряно?…

– Уматывай! – категорически сказал Витька Колесникову. – Хорош! Я лишше наставлять рога безграмотный буду!

– Ну, до сей времени полчаса, Витек…

– Все, Колесников!

Колесников снег для голову юркнул ради дверь. Витька успел ухватиться на ручку равно рванул для себя. Колесников быстро высунул за двери босую ногу равным образом пнул Витьку во живот. Витька ахнул, равным образом выпустил ручку.

Дверь захлопнулась.

Витька повис держи перилах равно выпустил меж пролетов длинную, тягучую слюну. Дыхание насквозь спазма пробиралось назад во грудь, что наемщик на обрушенный дом. Из-за двери донеслось громкое кряк пружин. Это Колесников разложил диван. Витька понял – зачем.

Он подскочил для двери да принялся звонить. Звонок поорал, а в рассуждении сего умолк – видно, Колесников выдернул провод. Тогда Витька стал отвешивать пенделя во янус равно кричать:

– Ко-ле-со!… Вы-хо-ди!… Ко-ле-со!… Вы-хо… Дверь как зазимок на голову раскрылась, едва-едва никак не двинув Витьке соответственно лбу. Колесников, взбешенный, стоял сверху пороге.

Витька, отнюдь не размышляя, ударил его на глаз. Тотчас Колесников звезданул Витьку во зубы, а после коленом на пах. Из Витьки мигом вылетели постоянно мысли да чувства. Боль заполнила его за самую пробку да свернула во зародыш.

Присев для корточки, Колесников посмотрел, равно как Витька корчится, да смущенно сказал:

– Сам напросился, дурак…

Затем босые циркули Колесникова ушлепали во квартиру.

Витька пока что повалялся в полу, а при случае полегче – сел. Из разбитой рот возьми подбородок текла кровь. Витька поднялся. Душа его была что футбольный мяч, прободанный моментально на нескольких местах равно свистевший всеми дырками. На лестничной площадке на окне средь двумя рамами у Витьки был тайник. Он достал изо тайника сигарету равно поплелся вниз.

У подъезда Витька сел возьми лавочку, освещенную окнами первого этажа, равно на низком уровне закурил. Фильтр лип ко окровавленной губе, покуривать было противно, однако Витька безвыездно равняется курил. Он думал об Леночке Анфимовой, да думал лишенный чего всякого чувства. Он был будь по-твоему возражение ей Колесникова, только лишь бы симпатия без дальних слов пришла ко нему да спасла его через одиночества.

Но дьявол знал, почто Леночка далеко не придет. Также возлюбленный понимал, почто своей дракой вместе с Колесниковым он, наверное, хоть отнюдь не остановил Леночку, а превратно – дал Колесникову достижимость разобрать у нее то, что симпатия невыгодный осмеливалась отдавать. Там, наверху, Колесников неотложно скажет Лене: «Ну ну-кась живее! Телилась тутовник три часа, на правах дура, а сейчас текущий гадюка пришел, равным образом времени отнюдь не осталось! Ложись скорей!» – то есть этими словами. И Леночка отнюдь не обидится, безвыгодный уйдет, а сделает то, что-что некто приказывает. И инда никак не потому, сколько сильно его любит, а потому, ась? сие – Колесников. Такая у Колесникова судьба. А у Витьки доля другая. И по части нем, касательно Витьке, Леночка да безвыгодный вспомнит. Так всегда.

Дверь подъезда бабахнула бери пружине, равным образом Витька поднял голову. Мимо него, отвернувшись, прошла Лена. Она уходила к себе одна, равным образом Колесников ее отнюдь не провожал. Витька глядел Лене вслед, во глубину улицы, самобытно освещенной синими фонарями. Когда Леночка почти что скрылась, Витька снег в голову вскочил да побежал ради ней.

Леночка оглянулась, невыгодный узнавая Витьку, да пошла быстрее. Витька поравнялся из ней. Она испугалась, подавшись во сторону.

– Ленка, сие я, – сказал Витька.

– Господи!… – выдохнула Лена. – Ты чего?

– Давай ваш покорнейший слуга тебя провожу… – неутешительно предложил Витька.

– Не надо, – ответила Лена равно отвернулась.

Витька потащился следом, самолично далеко не предвидя зачем.

– Служкин, до скорого свидания человеком, отвяжись, – горько попросила Лена.

Витька безвыгодный ответил да безграмотный отвязался. Они шли молча.

– Уйди, уйди, уйди! – внезапно закричала Лена равно побежала. Витька равно как побежал. Лена остановилась да разревелась. Витька затормозил поодаль. Он хотел ее утешить, однако никак не знал как.

Они добрались по ее дома. Лена вошла на подъезд, а Витька остался получай улице. Некоторое пора дьявол стоял перед козырьком подъезда, а впоследствии негаданность распахнул двери, влетел во подход равным образом услышал шаги Леночки уж тремя этажами выше. В голове у Витьки самую малость кувыркнулось, да возлюбленный заорал нате огульно дом:

– Ленка Анфимова – ду-у-ура!…

Отклонение ото темы

Служкин проводил самостоятельную работу на девятом «Б». Заложив грабки ради спину, некто вкрадчивой походкой перемещался по рядов.

– Бармин, окосеешь. Петляева, вынь книга с парты. Тютин, невыгодный со пирушка страницы списываешь. Поспелова, ваш покорный слуга у тебя уж двум тетрадки отнял равным образом третью отниму! Чебыкин, пишущий эти строки тебе честный говорю, почто у Смирновой сущая ахинея написана, этак что-то неграмотный вертись. Деменев, твоя милость да фамилию у Шахова также спиши – на честности.

На учительском столе высилась шаг конфискованных учебников да тетрадей. Быстро развернувшись, Служкин рявкнул:

– Рукавишников, если бы до этих пор присест попытаешься надыбить тетрадка от мои стола, разом поставлю единицу, ясно?

Класс шумел, шептался, ерзал. На доске белели двуха столбика вопросов пользу кого самостоятельной: проект «а» равным образом модификация «б».

– Время! – под конец объявил Служкин равным образом стал нахально выдирать листочки из первых рук из-под рук ожесточенно строчивших учеников.

Собрав работы, Служкин раскрыл журналишко равно сказал:

– Ну а сегодня выясним, во вкусе должно было возражать возьми вопросы. Первый вариант, ранний альтернатива – Поспелова.

Наугад вызывая девятиклассников, Служкин вместе с трудом добился всех ответов, выставил десяток оценок равным образом спросил:

– И который но получи всегда вопросы ответил правильно?

Над макушками девятого «Б» вкось поднялась единственная рука.

– Овечкин – пять, – сказал Служкин, выводя на журнале пятерку, а лепесток отдавая Овечкину. – Вы дураки, – дружелюбно пояснил симпатия всем. – В плечах аршин, а бери плечах кувшин. Вы а понимаете, который моя особа до сей времени всех вам отнюдь не запомнил. Ну, беспричинно вслед одной партой равным образом писали бы без свидетелей одинокий вариант. Уж для тройку-то натянули бы.

– Так ваша милость бы вмиг сказали, Витюня Сергеевич!… – расстроенно закричал девятый «Б».

– Что я, себя враг, – усмехнулся Служкин.

– А да мы от тобой вместе с Демоном эдак равно сделали! – счастливо смеясь, сообщил Шахов, равным образом Служкин, ухмыляясь, немедленно выставил двойки Шахову равно Деменеву во журнал.

– Дураков получи и распишись сказки ловят, – около гогот класса пояснил он. – Итак, записываем тему урока: «Исторически сложившиеся экономические регионы России».

Изнывая да сетуя, девятый «Б» склонился надо тетрадями.

– А вы, Витюля Сергеевич, сами-то бывали там, ради который нам рассказываете? – опасливо спросил Чебыкин.

– Кое-где бывал.

– А для Черном море, для которое пишем, бывали?

– Черное лавина большое, – основательно заметил Служкин.

Девятиклассники начали скандировать названия черноморских городов, во которые затесались Юрмала равно что-то Красноярск.

– Витя Сергеевич, а свозите нас по всем статьям классом куда-нибудь нате юг! – попросил живой Чебыкин. – Вы а географ!

– Не-ет, братцы, – отказался Служкин. – Юг нам не откладывая отнюдь не в соответствии с карману…

– Ну, куда как объединение карману, – согласился девятый «Б». – В экспедиция какой-нибудь… Вы фактически кровь из зубов во походы ходите?

– Бывает, – кивнул Служкин.

– А в какой мере килограммов ранец ваша милость можете поднять? – расширив глаза, спросила Поспелова.

– Ну, килограммов триста, – невнимательно ответил Служкин.

– А во какие походы ваша милость ходите? – поинтересовался уедливый да обдуманный Бармин сообразно кличке Борман. – Пешком, во много сиречь сообразно речке?

– Люблю соответственно речкам сплавляться.

– У нас учительница в свой черед во походы ходит, – сообщил Тютин. – Она обещала нас сводить, лишь далеко не сводила.

– Витюня Сергеевич, сводите нас во поход!… – не согласно равным образом просяще заныли девятиклассники. – Сводите, Викта Сергеевич!… Ну пожалуйста! Сводите!… Пока тепло, для речку!…

– А школа? – озадачился Служкин.

– Да нас отпустят! Только рады будут избавиться!…

– Ну, автор этих строк подумаю… – с оглядкой согласился Служкин.

– Нет! – до чертиков закричал девятый «Б». – Физичка равно как подумала! Вы аккуратно обещайте! Мы вас всю географию выучим! Мы огулом годок составлять будем молча, по образу у Розы Борисовны! Только обещайте!

– Давайте об этом в дальнейшем урока поговорим, – сделай так для компромиссное решение Служкин. – Мне но требуется вас единаче новейший данные рассказать…

– Не хотим! Не хотим географию! – орали со всех сторон. – Расскажите нам отпустило оборона походы, на которые ваша сестра ходили!…

– А исторически сложившиеся экономические регионы?

– Мы на родине самочки соответственно учебнику прочитаем!…

– Мне раз как-то девятый «А» поуже обещал что-нибудь подобное да надул меня, как бы Кутузов Наполеона.

Возмущенный плач прокатился за классу.

– По девятому «А» людей невыгодный судят, – куда произнес Овечкин.

– Ладно, сделаем так, – все же сдался Служкин. – Вы читаете руководство да изумительный второй день недели пишете самостоятельную. Вопросы будут сложные, получай понимание. Кто напишет в «пять» – тех беру во поход.

Он вздохнул, сел нате родной княжение равным образом начал рассказывать, что переворачиваются на стремнине байдарки да пороги валами смывают извозчик не без; катамарана, что за весне вздувшиеся реки розга сквозь лес, наравне зарастают лопухами летние перекаты, во вкусе скрипят надо головами старые деревянные мосты, как бы парусят получи и распишись ветру палатки, как бы ночами горят красные костры получай черных крутых берегах, вроде во полудня дух дрожит надо раскаленными скалами, в качестве кого во напряженных руках сгибается во гребке правило равным образом какая великая простор видна со вершины любого прибрежного утеса. Это была самая интересная география равно для того Служкина, равным образом в целях всех прочих. Прозвенел звонок, равным образом девятиклассники тучей облепили служкинский стол, забрасывая географа вопросами по отношению походе.

– Потом! Потом! – отмахивался Служкин.

– Витюня Сергеевич, вишь оглавление тех, кто именно пойдет во поход. – Овечкин просунул посреди чужих локтей мятую бумажку от фамилиями.

– Во второй день недели узнаем, который пойдет, – настоял в своем Служкин.

Отлучение ото мечты

В тяжелый день по прошествии первой смены во кабинете физики проходил педсовет. Служкин явился во числе первых равно занял заднюю парту. Кабинет мало-помалу заполнялся учителями. В основном сие были пожилые тетеньки из добрыми лицами да женская баба человечества средних планирование из размашистыми движениями да сорванными голосами. Пришли физрук да двум физручки – весь трое одной породы бери лошадей, одетые на спортивные костюмы, со свистками получай груди. Молоденьких учительниц равно как было порядком, только во их облике далеко не хватало какой-то мелочи, благодаря этому хоть самые симпатичные с них вызывали готовность только лишь несгибаемо пожать им руку.

Вошел директор, блестя очками. Затем, беседуя разом из двумя иначе говоря тремя учителями, вплыла Розуля Борисовна. Все расселись, голоса голосов затих, равным образом исключительно педсовет начался, вроде на портун постучали. Угроза вполголоса закипела.

– Прошу прощения, – направляясь повдоль стены во бездна класса, спокойно сказала опоздавшая учительница.

– Педсовет на всех начинается на одно да так но время, Кируся Валерьевна, – ледяным тоном сказала Угроза.

Служкин вместе с интересом уставился держи Киру Валерьевну, которую поперед этих пор уже неграмотный встречал во учительской. Строгий угольный комбинезон равным образом отточенная, надменная красивость Киры Валерьевны неграмотный оставляли сомнения во ее праве припоздниться в минуту, держи час, получи и распишись годик получи и распишись целое педсоветы мира. Кирия Валерьевна села следовать соседнюю со служкинской парту равным образом флегматично раскрыла под на лицо блестящий дневник мод.

Служкин далеко не слушал, который говорили Угроза равным образом директор. Он безотказно сложил рычаги да глядел во окно. За окном стоял жестокий осенний с утра до ночи равным образом была видна просто-напросто бесконечная шеренга верхних этажей длинного высотного дома. Его связи вроде ватерлиния отсекала нижнюю пакет сизого облака, которое долго ехало повдоль небосклона. Облако напоминало авианосец, равно держи фоне сего дрейфа вид Киры Валерьевны выглядел особенно выразительно.

От созерцания профиля Служкина оторвало собственное имя, произнесенное Розой Борисовной. Служкин перевел взгляд.

– …вопрос из дисциплиной как и стоит только хватит остро, – говорила Угроза. – Я понимаю, в чем дело? Витюха Сергеевич отнюдь не имеет никакого опыта педагогической деятельности. Но все же ранее прошел несомненный срок, который позволяет потребовать в рассуждении результатах. Учителя соседних классов жалуются получи устойчивый гул на кабинете географии.

Кабинет географии находился на тупике коридора, а возле не без; ним был токмо туалет истории. Историчка сидела со страдальческим выражением лица да отнюдь не глядела в Служкина.

– На уроках географии изложение общения учителя вместе с учениками до боли фриволен, – продолжала Угроза. – Учитель, невыгодный соблюдая дистанции, держит себя ровно со учениками, вступает во перепалки, сидит получи столе, отклоняется ото темы урока, изрядно похабно шутит, читает вирши собственного сочинения…

Среди учителей послышался говор да смешки. Служкин окаменел скулами, глядючи во никуда, только краем тараньки увидел, аюшки? сечение сверху фоне авианосца держи некоторое промежуток времени превратился анфас.

– Естественно, в чем дело? подобное действия учителя провоцирует равно учеников. Следствие того – катастрофическое оскудение дисциплины равным образом аспидски слабая успеваемость. А во пятницу ми сообщили, зачем на ближайшем будущем Витюся Сергеевич планирует уже да туристический путешествие от девятым «бэ». Причем посоветоваться от администрацией некто невыгодный счел нужным. Но равно как позволено разрешить текущий поход? Я никак не ставлю перед вряд ли туристический компетенция Виктора Сергеевича, да неравно у него на путешествии короче такая а дисциплина, что во школе, ведь сие может завершиться катастрофой. Я неграмотный дам имущество получи и распишись подобное мероприятие.

Разделав Служкина, Угроза переключилась получи другую тему. Озлобленный, багровый Служкин на честном слове дождался конца педсовета равным образом махом ринулся ко Угрозе.

– Свои доводы пишущий эти строки уж изложила, – колотун сказала ему Угроза.

– Тогда, роза Борисовна, изложите их равным образом тем ребятам, которые собирались удаться со мной, – до чрезвычайности заявил Служкин. – Я безвыгодный хочу во их глазах быть, на правах они говорят, Обещалкиным по мнению вашей вине.

Заля Борисовна осмотрела Служкина не без; головы по ног.

– По – вашей – вине, – обособленно произнесла она. – И коли ваша сестра невыгодный нашли во себя мужества посоветоваться что касается походе со мной, так найдите его, в надежде самому поправить кашу, которую, извините, заварили.

– С вами ваш покорнейший слуга безвыгодный посоветовался потому, что такое? обещал возьми хоть во круиз как только тех ребят, кто именно напишет нате «пять» самостоятельную, а самостоятельная короче исключительно завтра, – пояснил Служкин. – И пишущий эти строки невыгодный идиот, с намерением доставать во тур тех, кто именно неграмотный достанет ми подчиняться.

– Даже коли они напишут самостоятельную держи «пять»?

– Они напишут ее возьми такую оценку, для какую ми достаточно нужно. Завышать оценку автор никак не собираюсь, только умалить не запрещается всегда.

– У вы увлекательный отношение ко оценкам. Боюсь только, что-то некто ну в чем дело? ж напротив вместе с традиционным. Но видимо, ваша милость его предприимчиво применяете, даже если производить объединение количеству двоек за вашему предмету.

– Количество двоек по мнению географии у всех классов – либо у девятого «вэ», какой-никакой ваша милость имеете во виду, – далеко не имеет связи для моему походу со взяв десять раз – пятнадцатью учениками с девятого «бэ».

– Ошибаетесь, Витя Сергеевич. Успеваемость по части предмету спокон века зависит ото учителя. Не иногда хороших учителей, у которых целое ученики двоечники, поверьте моему опыту. Следовательно, клоп степень успеваемости говорит по части том, почто ваша милость – аховый педагог. И сим походом ваш покорный слуга никак не хочу производить плохому учителю ложную популярность. Благо ваша милость во этом преуспели равно не принимая во внимание турпоходов.

Мясная категория мамонтов

Будкин сидел ради рулем да порядком хехекал, в отдельных случаях «запор» особенно очень подкидывало возьми ухабах. Усердно тарахтя, «запор» бежал объединение раздолбанной бетонной дороге. Параллельно бетонке тянулись рельсы, да некоторое период по левую руку мелькали заброшенные теплушки. За ними влажной сизой полосой лежала Кама. Небо было белое да неразличимое, кажется его украли, всего полупрозрачные столбы света, наравне руины, стояли по-над просторной излучиной плеса. В текучем равным образом водянистом воздухе едва растворился сто полет в обед бичевник от бурыми кручами песка равным образом асимметричный фермой отшвартованной землечерпалки. На реке бледно розовел осиротелый бакен.

Бетонка равным образом рельсовый тракт вели в завод. Уже началась дамба, равно направо через дороги во голых низинах блестели плоские озера для заливных лугах. В сих озерах заканчивался кишка затона. Заросли кустов равным образом редкие деревья повдоль обочины стояли голые, прохудившиеся, мокрые с холодной испарины утреннего тумана.

Служкин да Надя сидели возьми заднем сиденье «запора». Надя держала Тату, одетую на багровый комбинезон, а Служкин читал газету, которой была закрыта на сумка, в чем дело? стояла у него получи и распишись коленях.

– Будкин, – сердито сказала Надя, – если бы твоя милость бери шашлыках будешь пить, автор наоборот из тобой неграмотный поеду. Пойду от Татой пешком.

– Фигня, – хехекнув, самоуверенно заявил Будкин. – Я до этой дороге полным крест-накрест мильон однова ездил. К тому но что-что ми хорэ от двух бутылок красного причина получай троих. Это Витус мгновенно около питание валится, эпизодически пишущий эти строки чуть ради трехрядка хватаюсь.

– Ну скажи ему что-нибудь, папаша! – Надя негодующе взглянула бери Служкина, равно Служкин смущенно вздохнул.

– Пишут, ась? на бассейне Амазонки нашли секретную базу фашистов времен Второй мировой, – сказал он.

– И что тама для ней? – поинтересовался Будкин. – Секретные фашисты?

Будкин удар свернул бери фунтовый съезд, угоняющий на кусты.

– Цистерна, а во ней семнадцать тонн спермы Гитлера.

– К-кретин!… – не без; бессильным бешенством выдохнула Надя.

«Запор» продрался чрез акацию и, сполна усеянный серыми листьями, пунктуально камуфляжем, выехал нате площадку у берега затона. Площадку колоритно огораживала реденькая рощица высоких тополей. Площадка была голая да синяя с шлака. Посреди нее по-над углями стоял заржавленный мангал, валялись ящики. Вдали во затоне виднелся лайнер – белый-белый, вплавленный на черную равно неподвижную воду, без труда яркий держи фоне окружающей хмари, походивший получи и распишись спящего единорога. Все вылезли изо машины: Будкин хватко вынул открыто Тату, а Служкин продолжительно корячился со своей сумкой.

– Ну равно что-что на этом месте хорошего? – беспросветно огляделась Надя.

– Традиция у нас – кушать шашлыки собственно держи этом месте, – пояснил Будкин. – Летом здесь хорошо, травка всякая. Мы минус трусов купаемся – ни живой души нет.

– Только нате сие у вам ума равно хватает…

– Надя, а я приехали? – спросила Тата.

– Приехали, – убито вздохнула Надя.

Тата присела да альфа и омега колупать лопаткой компактно пахтанный шлак.

– Так, – толково распорядился Будкин. – Сейчас я, в духе бэу ирокез, пойду из-за дровами, а ты, Надюша, доставай птица с уксуса равно насаживай получи и распишись шампуры.

– Я тебе домохозяйка, сколько ли? – возмутилась Надя.

– Надю-ша, безграмотный спорь! – лукаво предостерег ее Будкин, обнимая ради талию равно чмокая во щеку. – Мужчина согласен вслед мамонтом, девочка поддерживает огонь.

– Кто тута мужчина-то? – из презрением спросила Надя.

– Поговори ми еще! – прикрикнул в нее Будкин. – Хоу!

Он метнул на серебристый тополь миниатюрный туристический топорик. Топорик резко тюкнул, впиваясь на ствол. Будкин нырнул на машину, включил сверху полную мощь вделанный магнитофон, а после развинченной, боксерской трусцой, отнюдь не оглядываясь, побежал из-за топориком да во рощу.

– Хам, – заметила Надя, подняла сумку да понесла ко мангалу.

– Папа, а персть неграмотный копается, – сказала Тата.

– Да сатана со ним… Пойдем выгодно отличается возьми корабли смотреть, – предложил Служкин. – Давай садись ми получи шею.

– Не урони ее! – издалека крикнула Надя.

С Татой сверху плечах Служкин вышел сверху тракторную колею равным образом двинулся для кораблям.

– Папа, а гораздо Будкин пошел?

– На охоту из-за мамонтом. Он его в шашлык порубит, матерь пожарит, равно наш брат съедим. Мамонт – сие лесной великан подобный дикий, волосатый.

– А ему слишком будет?

– Нет, что-нибудь ты, – успокоил дочку Служкин. – Он специальной породы – мясной. Когда его для шашлык рубят, возлюбленный исключительно смеется.

– А благодаря этому я его никак не видели, когда-никогда для машине ехали?

– Ты далеко не видела, а ваш покорнейший слуга вона видел. Они весь мелкие, шашлычные-то мамонты, – размером из нашего Пуджика.

– А Пуджика не грех нате шашлык порубить?

– Конечно, – заверил Служкин. – Только ради сего его следует долготно откармливать отборными мышами, а симпатия у нас ест одну лапшу равным образом картошку.

Служкин дошел давно ближайшего катера. Катер лежал возьми боку, уткнувшись скулой во шлаковый сматываем удочки – будто спал, положив перед щеку за щипанцы всю землю. Красная цвет держи днище облупилась, обнажив ржавчину, открытые глаза глядели сверх головы Служкина, мачты казались копьями, неприязненно вонзенными во организм сраженного мамонта.

– А что-то корабли в земле делают? – спросила Тата.

– Спят. Они что медведи – для зиму выбираются держи лбище да засыпают. А по весне проснутся равно поплывут – во Африку, получай реку Амазонку, нате Южный полюс. А может, равно на Океан Бурь.

– А да мы не без; тобой в них будем плавать?

– Обязательно, – заверил Служкин.

С Татой держи плечах симпатия поднялся повыше согласно осыпи. За катером бери мелководие лежала брошенная баржа, зачерпнувшая воду бортом, на правах ковшом. За баржей тянулись стапеля равным образом груды металлолома. Темнели неподвижные краны. Заводские корпуса были в области случаю воскресенья тихие равно скучные. Вдали у пирса стояла подбор «ракет», издалека похожих возьми свирели. В черной, неподвижной воде затона промежду желтых листьев отражалась кручь берега не без; фигурной шкатулкой заводоуправления наверху.

Служкин посмотрел во другую сторону равно увидел, в чем дело? мангал сейчас дымится, а Будкин равным образом Надя рядышком сидят держи ящике. По жестикуляции Будкина было понятно, что-нибудь некто рассказывает Наде относительно чем-то веселом. По воде предварительно Служкина донесся Надин смех. Непривычный чтобы него улыбка – улыбка смущения равным образом удовольствия.

Кирка Валерьевна

Служкин сидел на учительской равным образом заполнял журнал. Кроме него, на учительской покамест четверо училок проверяли тетради. Точнее, проверяла всего одна красивая Кирена Валерьевна – водила ручкой в соответствии с кривым строчкам, самую малость черкала, с отвращением морщилась, а три иные училки – старая, пожилая равным образом молоденькая – болтали.

– Я вчера, Любовь Петровна, во очереди простояла равно безграмотный посмотрела шестьдесят вторую серию «Надеждою жив человек», – пожаловалась пожилая. – Что вслед за тем было? Урсула узнала, что такое? дитя беременна?

– Нет, снова неграмотный узнала, – рассказала старая. – Письмо-то Фернанда с шкатулки выкрала. Аркадио во больницу попал, равным образом доколь возлюбленный был нате операции, возлюбленная его одежду обшарила равно нашла ключ.

– Так тем далеко не менее Хосе шкатулку забрал для себе…

– У него а эта… наравне ее?…

– Ребека, которая Амаранту отравила, – подсказала молодая.

– Вот… Ребека но у Хосе остановилась почти чужим именем, а спирт ее беспричинно равно невыгодный узнал потом пластической операции.

– Почему? Он а подслушал ее пара слов вместе с Ремедиос…

– Он только лишь насчет Аркадио успел услышать, а далее ему господин Монкада позвонил равным образом отвлек его.

– Я бы получи и распишись месте Аркадио сего госпожа сверху фахбаум далеко не пустила, – призналась пожилая.

– Это потому, сколько мы, русские, такие, – пояснила старенькая. – А они-то нас умереть и отнюдь не встать как крата вернее живут? Там в такой мере далеко не принято.

– Еще бы неграмотный лучше! – возмутилась невеста училка. – Фернанда – простая медсестра, а у нее пристанище какая?

– Она а возьми содержании у сего американца, – осуждающе заметила старенькая.

– Я бы да самоё пошла получи такое содержание, – мечтательно заметила молодая. – Кормит его одними обещаниями, равным образом хлеще ничего…

Служкин закрыл журнал, поставил на секцию равно начал одеваться.

На улице поуже темнело, накрапывал дождь, палая крона плыла за канаве, как бы порванное на клочки письмо, во котором титанида объясняло, с каких щей оно убежало для другому полушарию. Служкин закурил лещадь крышей крылечка, смотря держи светящуюся мозаику окон вслед за серой акварелью сумерек.

Сзади хлопнула дверь, равным образом возьми паперть вышла Кируся Валерьевна. В одной руке у нее была сумка, раздутая с тетрадей, во другой породы руке – положенный зонтик.

– Подержите, пожалуйста, – попросила она, подавая Служкину сумку.

– Тяжелая, – заметил Служкин. – Может, вы помочь донести?

– Я недалече живу.

– Это наравне понять?

– Как хотите, – хмыкнула Кириена Валерьевна, выпалив зонтом.

– Хочу вам проводить. – Служкин выбросил окурок, да оный зашипел с досады. – Давайте ми равно зонтик тоже, а самочки получите и распишитесь меня подо руку.

Кируша Валерьевна, поджав губки, отдала зонтик равно легко и просто взяла Служкина перед локоть. Они сошли от крыльца.

– Отгадайте загадку, – предложил Служкин. – Моя четырехлетняя дочка сочинила: открывается-закрывается, лопух ломается. Что это?

– Зонтик, – черство сказала Кируша Валерьевна. – Я бы никак не подумала, зачем у вы сейчас такая взрослая дочь…

– Так почто ж, человек-то моя особа сейчас пожилой… – закряхтел Служкин. – А у вы кто-нибудь есть? Сын, дочка, внук, внучка?…

– То снедать вы интересно, замужем аз многогрешный другими словами нет?

– А аль не кошелек вместе с деньгами который-нибудь мужчина, с тем ему сие было безграмотный интересно, особенно буде некто красив да чудовищно умен?

Кируся Валерьевна высокомерно улыбнулась.

– Не замужем. – Она непочтительно посмотрела сверху Служкина.

– Я этак да надеялся. А который существо вам ведете?

– Немецкий.

– Когда-то да пишущий эти строки изучал во университете немецкий, – вспомнил Служкин. – Но в ту же минуту на голове осталось всего-навсего «руссиш швайн» да «хенде хох». Не подскажете, во вкусе не без; немецкого переводится сонет: «Айне кляйне поросята повдоль за штрассе шуровал»?

Кируся Валерьевна засмеялась:

– Вы что, литературу ведете?

– Географию, не обессудь господи.

– Точно-точно, припоминаю. – Она подозрительно кивнула. – Что-то насчет вы говорили получай педсовете… Стихи ваша сестра какие-то, кажется, ученикам читали, да?

– Жег глаголом, истинно назвали балаболом, – согласился Служкин.

– В самокритичности вы невыгодный откажешь.

– Посмеяться надо на вывеску – вероятно вручить этой потенциал других, – назидательно изрек Служкин. – Это далеко не пишущий эти строки сказал, а непохожий гигантский поэт.

Они остановились у подъезда высокого девятиэтажного дома.

– Мы пришли. – Кируся Валерьевна забрала сумку равным образом зонтик. – Спасибо.

– А да мы вместе с тобой еще, Кира, чисто беспричинно а прогуляемся? – спросил Служкин.

– А неужто ты да я пили бери брудершафт?

– А неужто сие трудно? – улыбнулся Служкин.

– Что ж, следом короче видно, – усмехнулась Кира. – Как так например тебя?… Витя? До свидания, Витя.

Она развернулась равным образом вошла во подъезд.

Проблемы во памяти

Служкин во длинном черном плаще равным образом кожаной кепке, не без; черным зонтом по-над головой шагал на садик из-за Татой. Небо завалили кое-как слепленные тучи, во мембрану зонта стучался дождь, во вкусе вековечный тревога мирового эфира. Служкин невыгодный полез вследствие дыру, а чинно обошел тын да вступил нате территорию садика со главного входа. Под козырьком крылечка некто увидел Лену Анфимову со Андрюшей.

– Привет, – сказал Служкин. – Вы что такое? на этом месте стоите?

– Да вишь зонтик сломался, – покаянно пояснила Лена. – Теперь ждем, нет-нет да и косохлест пореже станет…

– Ну, для зиме распогодится, – пробормотал Служкин, поглядев нате небо. – Давай автор этих строк вы перед своим зонтом провожу.

– Может, Тату поначалу заберешь? Нам в остановку надо…

Служкин посмотрел в часы.

– Успею еще, – заверил он. – Времени завались.

Он подставил локоть. Лена, улыбнувшись, взяла его перед руку. Они с толком двинулись для воротам. Лена вела Андрюшу.

– Расскажи мне, Лен, во вкусе возьми хоть твоя милость поживаешь, – попросил Служкин. – А так чай аз многогрешный что-то около ни аза равным образом невыгодный знаю.

– Да мне, Витя, не из чего рассказывать. – Лена пожала плечами. – Нет у меня ни ложки интересного. Как замуж вышла, в такой мере изо декрета на декрет, равным образом из утра по вечера готовлю, стираю, глажу, прибираю, после Олей равно Андрюшей смотрю… Я стрела-змея равным образом самоё стала забывать, аюшки? мы человек, а невыгодный автомат хозяйственная… В кинематограф уж три лета малограмотный была…

Лена никак не жаловалась, не мудрствуя лукаво рассказывала так, на правах есть.

– Могу сокращать тебя во кино, – молодецки заявил Служкин, единаче отнюдь не перестроившись нате трепотня Лены. – С превеликим удовольствием…

– Нет, Витя, ваш покорнейший слуга но далеко не напрашиваюсь… – Лена помолчала. – Мне некогда, верно равным образом преддверие мужем неудобно.

– А который у тебя муж? Какие у вы отношения?

Служкин отдал Лене зонтик, подхватил Андрюшу, перенес его помощью канаву объединение мосткам равно подал Лене руку. Лена оперлась по части нее тяжело, неумело, во вкусе касательно перила.

– Он у меня работает шофером. Дома немножко иногда – всё-таки возится вместе с автобусом. А отношения?… Какие могут взяться отношения? Пока Андрюша безграмотный родился, в такой мере как бы пока что имелось. А безотлагательно тот и другой тянем лямку. Тут стрела-змея далеко не накануне отношений. Живем спокойно, ужели равным образом ладно. Поздно поуже кое-что выгадывать, безусловно равно невыгодный умею я…

– Денег-то возлюбленный бог не обидел зарабатывает? – в простоте души спросил Служкин. – Я слыхал, водители попросту мешками их таскают.

– А мы слыхала, зачем учителя, – сказала Лена, равным образом они рассмеялись.

– А вышла твоя милость в соответствии с любви? – положа руку на сердце спросил Служкин.

Лена, вразрез обычному, малограмотный смутилась. Видимо, с целью нее сие было этак но далеко, вроде двойки в области рисованию.

– По любви. Только какая непохожесть теперь?

– Лен, скажи, – помолчав, попросил Служкин. – А нежели у тебя кончился оный школьный трали-вали не без; Колесниковым?

– Разве твоя милость никак не знаешь? – удивилась Лена. – Ты но дружишь не без; Веткиной… Хотя, на общем, да разглашать тутовник нечего, – Лена пожала плечами. – Ничем. Дружили позднее школы полгода, позднее некто во армию ушел. Я сперва писала ему, ждала. Потом позабывать начала. Потом от Сашей познакомилась – со будущим мужем. Вот так. А Колесников также никак не особенно переживал. На моей свадьбе напился, во всем надоел своими армейскими историями, ко каждой девчонке приставал…

– А чай автор во всех отношениях классом от таким благоговением относились ко твоему роману вместе с Колесниковым! Как же, десятиклассник, нате машине ездит – да нашу Ленку Анфимову любит!…

– Только ко машине ваша сестра да испытывали уважение, – улыбнулась Лена. – Глупые безвыездно были… Сейчас у мужа автобусик целый, ну-ка равным образом что?

– Н-да-а… – протянул Служкин. – Как-то однако это… Вроде бы в бывалошное время огромное значимость имело, а оказалось – ерунда. И останется всего только неутешительно шутить. Ты а самая красивая девоха на классе была… Все думали, что-нибудь ананасы во Париже лындить будешь…

Лена хоть сколько-нибудь покраснела.

– Гм, гм, – растроганно покашлял Служкин. – А мы ведь, Лен, круглым счетом на тебя без ума был…

– Я знала, – засмеялась Лена. – Да равным образом полный категория знал.

– И тебе малограмотный обидно меня было, когда-никогда твоя милость со Колесниковым крутила?

– Нет, – либерально сказала Лена. – Тогда опять-таки казалось, аюшки? сумме пока что как долго благоугодно будет. Не ценили, рано или поздно любят. Маленькие были.

Они шли по-под рощицы старых, высоких сосен, вклинившейся на новую застройку. Подлесок тогда был вытоптан детьми равным образом собаками. Андрюша, пользуясь тем, в чем дело? чуткость мамы отвлекает дядечка не без; зонтиком, брел до лужам, поднимая сапогами черные буруны. Показалась автобусная препятствие – голая платформа получи обочине шоссе.

– Я вам посажу получи автобус, – сказал Служкин.

Они молчали, вглядываясь во призрачную, дождливую перспективу дороги, отколе во брызгах, шипя, вылетали легковушки равно проносились мимо, не слышать подина на лицо ног закручивая морось. Служкин переложил антука во другую руку равным образом с грехом пополам приобнял Лену, что хотел ее крошечку согреть.

– Андрюша, встань ко ми поближе, – велела Лена, подтаскивая сына вслед руку. – У тебя равным образом где-то убор сейчас промок…

– А помнишь, равно как нас фошка годы Чекушка сватала? – спросил Лену Служкин. – Всегда сажала ради одну парту…

Лена нетвердо улыбнулась.

– Скажи, Лен, а видишь тогда, получи и распишись дискотеке, твоя милость меня ваша правда поцеловала иначе случаем во темноте ткнулась?

– Не помню, – удивленно сказала Лена равным образом засмеялась. – Витя, а сие далеко не твоя милость подсунул ми во портфик записку получи Восьмое марта?

– И аз многогрешный отнюдь не помню, – прямиком ответил Служкин. – А твоя милость помнишь, как бы в День Победы нам вместе давали пробегать «Жди меня»?…

– А твоя милость помнишь?…

Лена долго менялась – измор равно покорливость уходили от ее лица, казалось, в чем дело? соль борзо покажется по вине глухих туч. К ней аж вернулось едва забытое школьное рисовка – симпатия пренебрежительно плутовски глянула в Служкина, что когда-то глядела, минуя мимо него во школьном коридоре. Служкин да самоуправно оживился, стал смеяться, жестикулировать равным образом отнюдь не заметил автобуса.

Они враз замолчали, из какой-то обидой смотря возьми открывающиеся двери. Лена сникла. И глядишь Служкин наклонил зонтик вперед, отгораживаясь им через автобуса в духе щитом, равно бесстрашно прижался губами ко холодным равно твердым губам Лены, забыто вздрогнувшим во поцелуе.

– Иди, – сказал он. – Мы как-никак пока что увидимся…

Покачивая тяжелым задом, автобусик уполз объединение шоссе. Служкин задумчиво пошагал обратно. Он шел минут пять. Вдруг встрепенулся, бурно захлопнул зонтик равно бросился бегом. Дождь плясал для его кепке, лещадь ногами взрывались лужи, полы плаща болтались, во вкусе оторванные. Служкин бежал непосредственно сквозь газоны, путем грязь, прыгал надо канавами, проскочил во дыру во заборе около садика равно влетел во раздевалку.

Тут было сейчас пусто. Дверь на группу была раскрыта, равно Служкин остановился для пороге. В дальнем углу зала следовать столом сидела равно хоть сколько-нибудь писала воспитательница. На маленьких столиках начинай подъем ножками лежали маленькие стульчики. Свежевымытый секс блестел. Тата – одна-единственная – строила изо больших фанерных кубов кривую башню. В своем зеленом платьишке получай фоне желтого линолеума возлюбленная казалась последним живым листком среди осени.

– Тата!… – охрипнув, позвал Служкин.

Тата оглянулась, помедлила да в молчании кинулась для нему посредством целый зал. Служкин бессознательно присел получай корточки, поймал ее да прижал ко грязному плащу, ко мокрому лицу.

– Тата, пишущий эти строки свыше в жизни не невыгодный опоздаю… – прошептал он. – Честное слово, никогда… Честное папино…

Выпускной интимные отношения

К утру газоны становились седыми, а атмосфера каменел. Люди шли чрез твердую, кристальную прохладу, вроде через постоянный галерея вращающихся стеклянных дверей. На заре по части Речникам метлою проходился заверть равно обдувал тротуары, вследствие того городец казался приготовленным ко зиме, в качестве кого покойник для погребению. Но снега до сей времени невыгодный было. И гляди примерно стронулось само пора – основной белые мухи хлынул вроде первые хныканье в дальнейшем долгого, молчаливого горя.

Служкин ходил вынюхать Сашеньку, хотя невыгодный застал ее получай работе. У него до сей времени оставалось один не без; половиной часа свободы поперед конца смены во садике, да симпатия отправился погулять по затона, вглядеться нате корабли.

Снег валил сочно да плотно, будто его скидывали с птичьего полета лопатами. У проходный Служкин нечаянно увидел продрогшего, танцующего возьми месте Овечкина из сугробом получи и распишись голове.

– Какими судьбами? – задержавшись, поинтересовался Служкин.

– Человека жду… одного… – проклацал зубами Овечкин.

– В мае западать нате любовь надо, – посоветовал Служкин.

На мосту во ржавые бока понтонов тяжко толкалась стылая вода. Понтоны раскачивались, дощатые трапы среди ними злобно грохотали.

Затон, густо обязанный кораблями, походил получай какую-то стройку. Мачты, антенны, стрелы лебедок торчали равно как строительные леса. На крышах равно палубах белые мухи лежал ровными пластами. Иллюминаторы смотрели для Служкина невидяще, рассеянно, исподлобья, по образу смотрит человек, кто только что такое? не уснул, только предисловий зачем-то открыл глаза.

Служкин остановился у навеса лесопилки, подина которым жалобно качался равным образом позвякивал цепями тельфер. В белой мгле Кама выделялась контрастной черной полосой, отчего в чем дело? снег, падая возьми воду, удивления достойно исчезал. Служкин стоял, курил равным образом разглядывал долговязый равным образом полный носопырка ближайшей самоходки, у которой во клюзах торчали якоря, точно бы бугель на ноздрях быка.

На дорожке с снегопада появился крохотный оснеженный человек, равным образом Служкин из удивлением узнал на нем Машу Большакову с девятого «А».

– Маша, ку-ку, – окликнул некто ее.

– Ой, Виктуся Сергеевич!… – Мария инда испугалась.

– Ты аюшки? после этого делаешь?

– К папе ходила. Мама просила ему записку отнести.

– Это безграмотный тебя вслед за тем у анадромный Овечкин дожидается?

– Меня, – покраснев, созналась Маша.

– Э-эх, жаль, – вздохнул Служкин. – А аз многогрешный хотел проводить…

– До проходный сызнова далеко, – игриво ответила Маша.

Они долго шагом марш рядом, безвыгодный глядючи товарищ для друга. Наконец, малограмотный выдержав, Марина подняла получай Служкина штифты да улыбнулась:

– А вас что-нибудь в этом месте делаете, Тора Сергеевич? Только безграмотный врите.

– Да ни ложки неграмотный делаю. Шляюсь. Чего ми шелковица делать? Хожу да вспоминаю времена, от случая к случаю непосредственно девочек дожидался.

– А благодаря чего получи заводе?

– Ну… как бы сказать… Хотел разобрать безраздельно теплоходик, ради какой очищать зачем вспомнить. «Озерный» называется.

– Я на кораблях безграмотный разбираюсь… А что такое? у вы ради история, победитель Сергеевич, которую ваш брат вспоминаете?

– История моей последней школьной любви, – имеет важное значение пояснил Служкин.

– Расскажите, – озорно улыбаясь, предложила Маша.

– Ой, Машенька, – заныл Служкин. – Это инцидент ахти старая. Она длинная равно скучная, со слезами да мордобоем. Тебе довольно неинтересно.

– Очень интересно, Виктуся Сергеевич! – увлеченно заверила Маша.

– Ну, ладно, – вдоволь согласился Служкин равно полез вслед сигаретами. – Было сие во июне, рано или поздно пишущий эти строки окончил десятый комната равно шли выпускные экзамены, – начал он. – Дружил ваш покорный слуга в этом случае от одноклассницей. Красивая девчонка была, так нрав – спаси господи! Вздорная, склочная, задиристая – поплоше Ясира Арафата. Звали ее Наташа Веткина, а прозвище – нетрудно Ветка. Дружили я давно, за всем тем ничто особенного: так, гуляли, болтали, на искусство кино ходили, целовались потихоньку. А тута что дошло поперед всех, который лихо совсем расстаемся, приблизительно равно заводиться начали, нервничать. Ну, я-то вновь вместе с детства разумный был, лежал себя спокойненько получи диване. А Ветка, видно, решила по-под закрытие запустить лапу ломоть более да завела любовь не без; другим нашим одноклассником. Звали его Славкой Сметаниным, а погоняло была, конечно, Сметана. Он был малец видный, отличник, однако нич-чегошеньки с лица далеко не представлял. Смотрю, во общем, сие я: Ветка со Сметаной отдельный дата не так плохо рассекает. Что, думаю, вслед блин? Попытался ваш покорнейший слуга Ветке разум прочистить, симпатия да ляпнула мне: безграмотный суйся, мол, равным образом катитесь отсюда. Я, понятно, разозлился благородно. Ну, думаю, жаба, твоя милость у меня покукарекаешь еще.

И вишь был у нас кэцзюй сообразно химии. Подхожу ваш покорный слуга сие на ране ко школе равным образом вижу, который Ветка со Сметаной лещадь ручку прется. Я враз понял: ноне пунктуально чья-то убиение склифосовский пролита. Химичка нам туалет открыла равно бог весть куда ушла. Ветка в свой черед учесала. Сидим ты да я во кабинете вдвоем: аз многогрешный равным образом Сметана буква дурацкая. Я яд коплю. Сметана тетрадку свою от билетами читает. А нужно сказать, ась? на кабинете книга был здоровенный преподавательский стол. Сверху кафелем выложен, дай тебе кислотой безграмотный попортить, а сбочку великоватый пустой вытяжной буфет вместе с трубой наверху. Я до сей времени прикинул, обмозговал, следом встал, тетрадку у Сметаны изо рук хвать, получи и распишись оный пища скок, так точно равно запихал ее во трубу. Сметана озверела, сперва-наперво следовать мной посреди парт погонялась, дальше полезла на поставец из-за тетрадью. И всего только возлюбленная во вытяжной сервант проникла, ваш покорный слуга тута но подскочил, дверку у шкафа закрыл равно запер со всей силы нате шпингалет. А со временем вышел с кабинета равно плита защелкнул.

Вот да пора экзамена наступило. У кабинета люд мнется. Подгребает экзаменационная комиссия, открывает дверь, вваливается во кабинет… А дальше текущий блаженный получи и распишись столе во стеклянном шкафу сидит, в духе лицом не вышел на аквариуме. Учителя мгновенно во визг, остальных со смеху скосило. И становой хребет – хлопец ни одна душа начинать неграмотный может, эдак пишущий эти строки его засобачил. Пока слесаря искали, полшколы на химию поржать прибежало. А ми же, чудотворцу равным образом выдумщику, ни сотрясение воздуха безграмотный говоря до химии трюндель впечатали равно от экзамена лещадь задок коленом. Я отнюдь не стал переживать, токмо радовался, нет-нет да и вспоминал, вроде Ветка позеленела.

Марина смеялась. Ободренный, Служкин заливался соловьем.

– Тем но вечере сижу ваш покорный слуга дома, неожиданно звонок на дверь. Я всего дверка открыл, а ми Ветка одновременно объединение морде тресь!… Но аз многогрешный – воробышек стреляный, мы одновременно присел. И возлюбленная со общей сложности размаха рукой объединение косяку на правах засадила, хоть круглый хата вздрогнул! Тут держи звук моя мамонька на предбанник выбегает. А маманюшка моя устремление любила, когда-никогда на регулы ко ми девочки приходят. Схватила возлюбленная Ветку равно бери кухню поволокла. Сразу чай, конфеты, целое такое. Говорит мне: познакомь, мол, Витя, со девушкой… Меня, естественно, сатана ради метла дернул. Такая равно сякая, говорю, моя невеста. От сих слов Ветка незначительно никак не задымилась. Ну, думаю допила, со мамой моей попрощалась негрубо равно ушла, а получай меня да далеко не взглянула. Так, думаю, Тора Сергеевич, ожидает тебя дело никак не из-за славы, за жизни для земле.

Служкин нашел паузу, закуривая. Маша, улыбаясь, ждала продолжения. Они пошагали дальше. Сигарета закачаешься рту у Служкина дымила, в духе крейсерская труба.

– В число выпускного бала вручили нам во торжественной обстановке аттестаты. Дальше на культурной программе значилось покатывание в теплоходе. Загнали нас, выпускников, бери нынешний во «Озерный». Здесь дискотека, свейский стол, прочий дребедень. Погода нетрудно золотая! И поплыли мы, значит, держи прогулку. В салоне вербункош играет, всегда пляшут. А Ветка, зараза, всю в сторону всего только со Сметаной равным образом танцует. Если а моя особа ее приглашаю, ведь ми непристойные принадлежности руками да пальцами показывает. Отозвал ваш покорный слуга ее во сторонку равно спрашиваю: аюшки? такое? Она чем ответа сорвала у меня вместе с головы бейсболку да вслед за стенка кинула. Совсем прискорбно ми стало, ушел я. А от случая к случаю вернулся навыворот во салон, идеже обед бушевал, так взял со стола банку от майонезом да сел возле со Сметаной. Раз стрела-змея Ветка со мной безграмотный хочет, в таком случае со Сметаной безвыгодный сможет. Улучил аз многогрешный момент, если Сметанин, скотина, вслед за колбасой потянулся равным образом седалище собственный приподнял, да вылил ему нате кресло полбанки. «Теперь, – говорю, – твоя дом невыгодный Сметанин, а Майонезов», – равным образом ушел. А Сметанин на правах приклеился для месту. Ветка его тащит танцевать, а симпатия исключительно улыбается равно говорит, который стопа болит.

Тут лайнер выше- причалил ко берегу, с тем мы, значит, во лесочке порезвились. Сошел для бережок равным образом я. Через некоторое момент подруливает ко ми Ветка: все цветущая, улыбается. Отойдем, говорит, получай минутку. Ну, отошли мы, равно далеконько отошли. Только остановились держи полянке, симпатия равно набросилась получи меня, на правах Первая Конная получай синежупанников. Разворачивается равно не без; маху ми на жвало р-раз!! Я всего зубами лязгнул. А из видоизмененный стороны сделано вторая лимонка летит. Я Веткину руку успел поймать. Тут равно автор со злости стукнул ее на поддыхало – симпатия напополам согнулась. Жалко ми ее стало, дуру. Поднял мы ее, отряхнул, извинился равным образом назад потащил. Выходим ты да я едва держи бережок – да сколько же? Пароход-то отечественный – ту-ту! – уплыл! Так да остались ты да я во лесу.

– И что, держи выходной вечер отнюдь не попали? – изумилась Маша.

– Нет, конечно. Я сориентировался: вплоть до ближайшей пристани километров десять. А зачем делать? Потащились. Пока вследствие всякие буреломы лезли, как бы Дерсу Узалы, уже сумерки наступил, мокропогодица испортилась, осадки хлынул. Вымокли. Но тогда нам повезло. Шли мимо какого-то котлована, равным образом дальше получи и распишись краю драга стоял. Не молиться а нам подо ручьем всю ночь! Залезли во кабину. Я во стул сел, возлюбленная ко ми получи колени хлопнулась. Обогрелись, обсохли. Я Ветку конфетами угостил, которые сверху банкете сообразно привычке со стола стырил. Ветка что-то отмякла. И тута равно как дайте ты да я от ней целоваться! Всю Никс повторно целовались! Только смотри задницей своей великий писатель земли русской симпатия ми однако цирлы отсидела – сие меня равно сгубило. Часа во фошка утра, во вкусе светать начало, порешили автор сих строк который раз во конец тронуться. Ветка первая с кабины выскочила. И на срок аз многогрешный разминал занемевшие ноги, симпатия схватила какую-то палку равным образом всунула ее во ручку дверцы – заперла меня, значит, во кабине, змея! А хозяйка со спокойной совестью одна пошагала.

Я орал-орал, проем таранил-таранил – шиш невыгодный выходит. Тогда осерчал я, вырвал какую-то железяку равно разбил окно. Выпрыгнул, верно неудачно. Упал для донышко котлована да вывихнул ногу. Ну, беда! Выполз наверх, рыча, выломал себя дубину суковатую равным образом от ней поковылял, как бы Мересьев. Ветку докумекать литоринх равно малограмотный мечтал.

Доплелся по деревни, пришел держи пристань. Ветки нигде нет. А, думаю, елда не без; тобой, бабушка дура. Купил билет, туточки «ракета» подходит. Погрузился я, сижу, гляжу. И вижу, что-нибудь как бы чертяка с табакерки появляется бери пристани моя Ветка равно начинает уговаривать контролершу, чтоб ее помимо билета держи судно взяли. Денег-то получай плацкарта у нее нету! Я, равно как рыцарский человек, не без; парохода ко всем чертям – да во кассу. И доколь ваш покорный слуга получи и распишись своих полутора ногах ковылял, «ракета» наша стартовала! Следующая исключительно от пяточек часов. А да мы не без; тобой от Веткой сделано устали во вкусе сволочи, пусть даже перебраниваться сил нет. Ушли я ради деревню, нашли песчаную косу, купались, загорали. Ветка тихая-тихая была, виноватая, добрая. В конце концов дождались пишущий сии строки следующей «ракеты», сели. Ветка всю отвали спала у меня получай плече. Приплыли, сошли бери твердь родной. Лодыжка моя распухла, болит, едва ступаю. С грехом фифти-фифти довела меня Ветка перед дому, всю в сторону поддерживала. У подъезда стали прощаться. И лишь моя особа хотел чмокнуть ее напоследок, возлюбленная ка-ак пнет меня во больную ногу! Я получи спину брык, заорал равно ногами засучил. А возлюбленная убежала. Больше ты да я вместе с ней неграмотный виделись.

Служкин замолчал.

– Никогда?… – от сочувствием, осторожный спросила Маша.

– Никогда, – нерадостно подтвердил Служкин.

Марианна задумалась. Они наедине сделано подошли для наплавному мосту. Мария покачала головой да призналась:

– Вы этак рассказывали, Витя Сергеевич, – моя персона как киноискусство смотрела. Никогда бы малограмотный подумала, сколько где-то бывает…

– А приближенно да далеко не бывает, – улыбнулся Служкин. – Я по сию пору сочинил, дабы тебе прескучно никак не было.

Марианна остолбенела. Служкин, улыбаясь, погладил ее по мнению голове.

– Дальше айда одна, а автор этих строк постою, – сказал он. – А в таком случае меня Овечкин приревнует.

Градусов

Прозвенел звонок. Служкин, распихав плотную кучу девятого «В», толпившегося у двери кабинета, молчаливо отпер стопор да взялся следовать ручку. Ручка была мокрая. Вокруг экзальтированно заржали.

– Это безвыгодный наша сестра харкнули держи ручку! Мы невыгодный знаем кто! – закричали приёмом со нескольких сторон.

В кабинете Служкин положил книга получай близкий питание равным образом долго, тщательно вытирал пригоршня тряпкой, испачканной на мелу – ради видели все. Потом посмотрел получай часы. От урока прошла пора сороковуха секунд. Значит, остается снова мешок три минуты двадцать секунд.

Заложив пакши ради спину, на правах стейтцовый полицейский, Служкин стоял у доски равным образом ждал тишины. В общем-то сие виды было малограмотный побольше нежели жестом доброй воли, ритуалом. Для зондер-команды таковой порядок был китайской церемонией. Зондер-команда гомонила. Служкин выждал положенную минуту.

– Ти-ха!! Рты закрыть! Урок начинается! – заорал он.

Он двинулся по-под парт, глядючи во потолок. Не расцепляя рук ради спиной, по предела напрягая голосовые связки, некто начал:

– Открыли! Тетради! Записываем! Тему! Урока! Машиностроительный! Комплекс!

Кто-то точно открыл тетрадь, да гвалт только увеличился: Служкин говорил громко, равно девятиклассникам приходилось перекрикивать его, дабы слышать доброжелатель друга. Служкин, надсаживаясь, гнал в костюме Адама конспект, благодаря этому аюшки? выбухать alias пояснять что-либо было невозможно. Интонации Служкина были такие, зачем позже каждой трепотня желательно крикнуть: «Ура!»

Пять минут… Десять… Пятнадцать… Диктовка конспекта – сие единаче цветочки. А гляди что-нибудь начнется быть проверке домашнего задания!… Двадцать минут. Время. Служкин прощально посмотрел на окно.

– Так, а в настоящее время вспомним минувший урок. Вопрос: «Какие основные отрасли производства на нефтехимическом комплексе?»

Гам равно как бери вокзале. И тем временем Служкин нырнул на водяная яма из головой.

– Сколько позволительно орать!!! – орал он. – У вам четвертина заканчивается!!! Одни двойки!!! И ноль без палочки хлопать ушами безграмотный желает!!!

Пока Служкин неистовствовал, бери первой парте рыжеволосый да носастый Градусов с пеной у рта рассказывал соседу:

– …а у него равно как получи «липе», хотя синие. Я его спрашиваю: ты, дурак, идеже брал?

После общей морали Служкину полагалось встретить да погубить жертву. Служкин бухнул классным журналом в области парте под Градусовым.

– Помолчи!!! – взревел он. – Я колошмаченный момент добиваюсь тишины, а твоя милость рта отнюдь не закрывал!!! Ты самое лучшее меня географию знаешь, да?!! Давай отвечай, какие основные отрасли нефтехимического комплекса?!!

– Я это… – соображал Градусов. – Я болел получи прошлом уроке…

– Встань, аз многогрешный стою до тобой! – грохотал Служкин.

Градусов волей-неволей совершил странное телодвижение, перекосившись на полустоячем-полулежачем положении.

– Раз бери книжка уроке отнюдь не был, беспричинно держи этом внимать должен!!!

– Да ч-щ-що ваша география… – уничижительно прошипел Градусов, понемножку приходя во себя в дальнейшем первого замешательства. – Слушал я!…

– Это отнюдь не моя география, а твоя география! – теснил Служкин. – Я свою географию червон парение взад всю выучил! Чего твоя милость слушал? Только зачем пишущий эти строки относительно Тюменскую край говорил – назови ми так например ведущий городок там!…

– Эта… Моек… – заново сбился Градусов.

– Два!!! – победоносно рявкнул Служкин.

– Вам но хуже, – хмыкнул Градусов, валясь вспять следовать парту. – Все равняется реставрировать будете…

– Там посмотрим! – Служкин схватил хороший журнал. – Фамилия?

И сие был его сиюминутный просчет. Теперь спирт был в силах Градусову взять голову отрубить, же всего только безграмотный постигнуть его. Градусов приосанился.

– Забыл, – ухмыльнулся он.

– Как его фамилия? – обратился Служкин для классу.

И сие был другой сиюминутный просчет, вследствие этого ась? на выяснение отношений ввязывался цельный класс.

– Ергин! – закричали Служкину. – Черезвысокозабороногопередерищенко! Воробьев! Шварценеггер!

– Это мы Шв-в… В-воробьев, малограмотный ставьте двойку!…

– Ладно, мы самоуправно дознаюсь, – заверил Служкин, распахивая журнал. – Агафонов, ставлю два!

– Вороб… Так, ясно. Горохов!

– Горохов он! Горохов! – заорали со задних парт. – Горохов во больнице лежит! – закричали девицы. – Чего никак не признаешься, Градусов?… Ой!

– Кор-ровы безрогие! – злобно прорычал Градусов девицам.

– Теперь дневник, – выведя во журнале двойку, велел Служкин.

– Дома забыл, – грозно заявил Градусов равным образом бросил держи парту собственный портфель-ранец от надписями равным образом катафотами. – Обыщите, неравно неграмотный верите.

– Не верю, – согласился Служкин.

Отступать ему было шапочный разбор – самолюбие сшибся не без; гонором. Служкин двумя пальцами поднял всенародный рюкзак после высший закута равно высыпал сверху настил безвыездно его содержимое.

– Ни смоковница себе! – завопил Градусов. – Собирайте ми теперь!…

Служкин носком ботинка откинул пару учебников.

– Тетради нет, учебника нет, дневника да того нет, – с омерзением сказал он. – Иди на хазу из-за дневником, иным способом неграмотный отдам портфель.

Он демонстративно бросил градусовский мешок сверху особенный стол.

– Т-щ-що сие аз многогрешный пойду, ми равно тогда хорошо, – скривился Градусов, растекаясь соответственно парте, что тесто.

Служкин обошел его равно взял после ухо.

– Руки уберите!… Уй-я-а!… – заорал Градусов, вылезая с подачи парты за ради своим ухом. – Убер-ри, сказал!…

Служкин наклонился для его оттянутому уху равным образом шепнул:

– Только дернись, гад, рожей во стенку суну.

Он провел согнутого Градусова ко двери равно вышиб во коридор.

– Козел Географ!… – заорал Градусов оттуда.

– Едем дальше, – сумрачно сказал Служкин, запирая дверь. – Итак, какие основные отрасли во нефтехимическом комплексе?

Будкин

Было воскресенье – день, эпизодически водопроводчики отключают воду. По этой причине Надя разъяренно громыхала держи кухне тарелками, поливая получи и распишись них изо чайника. В комнате бери письменном столе громоздились сцепленные проводами магнитофоны. Будкин, напялив наушники, кое-что переписывал из одной кассеты в другую. В пульс неслышной музыке симпатия кивал головой равным образом открывал клюв по образу как подпевал. На полу играла Тата: укладывала Пуджика во коляску.

– Спи, дочка, – говорила она, укрывая кота кукольным одеялком.

Служкин лежал получи и распишись кровати да проверял самостоятельную у девятого «А». Он прочитал работу Скачкова да красной ручкой написал на тетради:


«Ты говоришь, почто у тебя согласно географии трояк, а ми бери сие попросту наплевать».


Цитата Скачкову была качественно известна. Служкин подтвердил ее оценкой – 0.

Будкин щелкнул выключателем, снял наушники, встал, потянулся и, перешагнув от Пуджика, уходите получи и распишись кухню.

– Когда, Надюша, харчеваться будем? – ласково спросил он.

– Здесь тебе столовая, что-нибудь ли? Я для тебя малограмотный готовлю!

– Я а сам сообразно себе живу… Никто меня далеко не любит, шишка на ровном месте далеко не кормит…

– Меня сие в полной мере малограмотный интересует! – отрезала Надя.

– Ну, ваш покорный слуга уж на что полсантиметрика колбаски скушаю…

Жуя, Будкин вернулся во комнату равным образом сел получи и распишись сексодром для Служкину.

– Пуджик, кс-кс, – позвал он. – Колбасы хочешь? А нету! – И возлюбленный положил колбасу во рот. Пуджик проводил ее глазами.

– Будкин, отнюдь не буди мою дочку! – сердито сказала Тата.

– Ладно, малограмотный буду, – согласился Будкин. – Слушай, Витус, дай ми перемолвиться твою синюю рубашку? Мне завтрашний день во гости.

– Возьми, – что как столб об сосну согласился Служкин.

Будкин открыл во шкафу дверку да начал рыться во вещах. Вдруг дьявол вытянул вытянутый лифчик.

– Витус, а сие твоя милость на фигища носишь? – обескураженно спросил он.

Лифчик вылетел у Будкина изо шуршики – в пику него, захлопнув шкаф, очутилась разъяренная Надя.

– Ты что во моем бельецо роешься?! – заорала она.

– А ми Витус разрешил… – придурковато ответил Будкин.

– Ты что, нисколько спятил? – налетела получи и распишись Служкина Надя.

– Там вперед мое бебехи лежало… Спутал симпатия полку.

– Пусть у себя в домашних условиях путает! – бушевала Надя. – Как домовладыка тогда во всем распоряжается! Я ради него замуж безвыгодный выходила!

– Так выходи, – хехекнул Будкин да приобнял ее вслед плечи.

Надя кликушески крутанулась, сбрасывая его ладони.

– Убери растопырки да неграмотный лапай меня! Проваливай суммарно отсюда!…

– На-дя, – предостерегающе сказал Служкин.

– Что «Надя»?! Пускай для себя уходит! У самого принимать квартира! Сидит после этого отдельный день-деньской – ни переодеться, ни отдохнуть! Жрет из-за классно живешь, а в настоящий момент до данный поры да на комбинация полез! Ни стыда ни совести! Надоело!… – крикнула Надя, выбежала изо комнаты да заперлась во ванной.

Тата в полном молчании сидела нате полу равным образом переводила от мамы нате папу испуганные глаза. Пуджик вылез из-под кукольного одеяла равным образом запрыгнул для Служкину получи кровать. Будкин нетвердо хехекнул равным образом достал кассету.

– Воды-то на ванной нет… – пробормотал он.

Служкин молчал.

– Я смотаюсь минут бери двадцать, – решил Будкин. – Пока возлюбленная успокоится… К обеду вернусь.

– Возвращайся, – согласился Служкин. – Но коли Надя тебе кость размозжит, ваш покорнейший слуга невыгодный виноват.

Хехекая, Будкин оделся равным образом ушел, шаркая подошвами.


«А ми говорят, что такое? волгешник впадает на Каспийское море, а моя персона говорю, сколько бесконечно невыгодный выдержу сего горя, – записал на стоит на повестке дня тетради Служкин. – 0».


Пуджик повертелся недалеко из ним, определённо утаптывал площадку во сугробе, равным образом свалился, пихая Служкина на борт равным образом бормоча кое-что на усы. Тата взялась после кукол.

Надя выскочила с ванной на книга но озверелом состоянии. Видимо, заочно воды помешало ей вырубить злобу.

– Ты зачем молчишь, в отдельных случаях возлюбленный меня близ тебе а лапает? – набросилась возлюбленная сверху Служкина. – Хоть бы термин сказал!… Муженек!… Он меня раздевать начнет – твоя милость неграмотный пикнешь!…

– Пикну, – невыгодный согласился Служкин, смотря на тетрадь.

– Гос-споди, который идиот!… – Надя забегала по мнению комнате.

– Надя, после у меня ребячий сад! – закричала Тата.

– Не трогаю моя персона твоих кукол!…

– Не ори получай нее.

– Если бы пишущий эти строки знала, какой-нибудь ты, ни из-за в чем дело? бы замуж безвыгодный вышла!…

– А какой-либо я? – как ни в чем не бывало поинтересовался Служкин.

– Слова с тебя человеческого малограмотный дождешься, одни шутки!…

– Без шутки ютиться жутко.

– Так у тебя в дополнение шуточек равным образом блистает своим отсутствием околесица больше!… Пусто ради душой! Ты шуточками токмо пустоту свою прикрываешь! Ничего тебе, не считая покоя своего, отнюдь не нужно! Ты самолюбец – мурашки по коже ползают поразмыслить какой!

– Думать спокон века страшно…

– Тебя невыгодный всего лишь любить, тебя равным образом уважать-то невозможно! – отнюдь не унималась Надя. – Ты шут! Неудачник! Ноль! Пустое место!

– У тебя сплетни пригорит, – ответил Служкин.

– Провались твоя милость со своей лапшой! – взорвалась Надя.

Она умчалась получай кухню. Служкин взял новую тетрадища – со обгрызенным углом. Однажды симпатия уж написал на ней:


«Зачем обглодал тетрадь? Заведи новую. География несъедобна».


Теперь почти записью имелся ответ:


«Это никак не автор обглодал, а моя собака».


Служкин проверил самостоятельную, поставил оценку равно продолжил диалог:


«Выброси брульон сверху помойку. Можешь сообща со собакой. В незаинтересованный единожды нынешний кусок невыгодный приму».


Он сунул брульон подо кота, как бы перед пресс-папье, равным образом встал вместе с кровати.

– Тата, твоя милость получи кухню неграмотный ходи, пишущий эти строки перекуривать буду, – попросил он.

– Хорошо, – прочно согласилась Тата. – Я буду разбирать сказку.

Надя стояла у окна да глядела нате нечистый двор, сдавливая во кулачке ложку. Служкин убавил метан перед лапшой равно сел ради стол.

– Ну, неграмотный расстраивайся, Наденька, – палатально попросил он. – Пока сызнова шиш далеко не потеряно. Я тебе противодействовать безграмотный буду. Не вышло со мной – выйдет на второй раз. Ты пока что молодая…

– Не в сыновья годится тебя… – приглушенно ответила Надя.

– Ну-у, мы характерный случай. Ты держи меня малограмотный равняйся. У тебя как-никак бог миловал столько терпения, насколько у меня. Я издревле побеждаю, эпизодически играю на гляделки.

– Ты ми всю судьбу поломал. Куда ваш покорнейший слуга об эту пору с Таты денусь?

– Если бы тебе была важна лишь только Тата, твоя милость бы ми невыгодный наговорила итого того, почто аз многогрешный услышал.

– Тебе выкладывай никак не говори, дерьмовый разницы. Ты тряпка.

– Вот да найди себя безграмотный тряпку.

– Кого моя особа найду во этой дыре?!

– Ну, кого-нибудь… Мне, что-нибудь ли, самому тебе нового мужа искать? У меня никого, в дополнение Будкина, нет.

– Видеть малограмотный могу сего дурака равным образом хама.

– Он безграмотный повеса равно невыгодный хам. Он благообразный человек. Только, наравне равным образом я, как и быть влюбленным начал, но, во медаль ото меня, от корней.

В прихожей затрещал звонок. Служкин раздавил сигарету во пепельнице равно чтоб автор этих строк тебя больше не видел открывать. Через некоторое минута дьявол впихнул во кухню сияющего Будкина. Жестом факира Будкин извлек с подачи пазухи пузатую бомбу дорогого вина.

– Это, Надюша, во качестве мои «пардон», – заявил Будкин, протягивая Наде бутылку.

– О нем поминки, равно спирт вместе с четвертинкой… – сказал Служкин. – Не злись в него, Надя. Если хочешь, дьявол тебе домашние трусишки покажет, равно будете квиты… Это тогда твое любимое вино?

– Сообразил, нежели подкупить, да? – борзо спросила Надя.

– Смышлен да дурак, если видит кулак, – пояснил Служкин, сделай так на комнату, повалился держи койка равным образом открыл очередную тетрадку.

Тетрадка оказалась Маши Большаковой. После без упрека написанной самостоятельной Служкин прочел исполнительный постскриптум: «Виктор Сергеевич, пожалуйста, напишите равным образом ми письмо, а ведь Вы во прошедший присест во всем написали, а ми нет». Служкин нащупал перед Пуджиком красную ручку равно начертал:


«Пишу, пишу, дорогая Машенька. Читать твою самостоятельную было таково а приятно, равно как равно испытывать тебя. 0. Целую, Географ».

Мертвые отнюдь не потеют

Служкин проторчал держи остановке двадцать минут, содрогаясь всеми сочленениями, и, далеко не выдержав, езжай для Кире домой.

– Ты аюшки? где-то рано? – удивилась Кира. Она была единаче во халате.

– Выброси близкие ходики нате помойку, – буркнул Служкин. – Кино начнется после полчаса.

– Черт, – не без; досадой сказала Кира. – Ну ладно. Подожди меня тут.

– На лестнице? – разозлился Служкин, складно выставляя ногу равным образом безграмотный давая застлать дверь. – Пятый характеристический показатель для того меня ранее исхоженный этап.

госпожа помолчала, разглядывая его.

– Ладно, пройди. Но пишущий эти строки тебя неграмотный приглашала. Смотри никак не пожалей.

– Не с жалостливых… – проворчал Служкин, впираясь на прихожую.

– Ну, пишущий эти строки объясняла тебе, во искусство кино иду, – уйдя во комнату переодеваться, раздосадованно сказала кому-то Кира.

В комнате послышался хруст дивана, щелкотня ременчатый пряжки, равным образом держи возвышение вышел спортивно написанный юный смертный от квадратными плечами.

– Этот, который ли, здесь самый крутой? – оглядев Служкина, спросил он.

– Вернись равно никак не лезь на бутылку! – одернула его Кира.

В лифте, взяв Служкина по-под руку, Кируша язвительно сказала:

– Ты, наверное, хочешь спросить, кто именно сие был?

– Я да таково знаю. Брат. Или сантехник.

– И наравне твоя милость ко этому относишься?

– Никак. – Служкин пожал плечами. – Атлет объелся котлет.

– Вообще-то некто тебе соперник.

– Победила дружба.

Они спустились от крыльца равно зашагали соответственно мокрому асфальту. Недавно случившийся крупа неграмотный удержался, растаял, а слякоть замерзла. Газоны, согласно которым разворачивались легковушки на тесном дворе, превратились во барельефы, на черную фигурную лепнину. Студеная поздняя бабье лето старчески слепла. Туманная изморось покачивалась среди высокими многоэтажками. С их крыш медузой обвисало рыхлое равным образом дряблое небо.

– Если тебе до этого времени безразлично, ну-ка вернемся, – забористо сказала Служкину Кира, памятуя об атлете.

– Ты а самоё хотела полить ручьем данный микрофильм посмотреть. Билеты нате руках, Будкин ввечеру нас встретит. Поздно оглобли поворачивать. И вообще, ваш покорнейший слуга но предупреждал, почто неграмотный люблю американские боевики…

– А автор этих строк чисто люблю, равным образом счастливо оставаться добр сие стерпеть. Только на них да допускается настоящего мужика увидеть.

Они успели примчаться в срок равным образом аж никак не адски пострадали на автобусе. На щите пизда кинотеатром был изображен шмякающийся на звездном небе мотик со голой девкой верхом. Гардероб на прогулочный зал никак не работал, вешалки торчали после барьером как бы токосъемник оленей. В зеркальном, музыкальном равно пестро иллюминированном баре красивая сиделица торговала баночным пивом да сигаретами. По прогулочный зал слонялась орава крепышей во расстегнутых пуховиках. Крепыши были со девушками; они, агрессивно смотря исподлобья, пили пиво, мяли банки равно не без; грохотом бросали их на урны.

– Новое племя выбирает опьянение… – бормотал, озираясь, Служкин. – Молодежь тянется ко культуре: пришла узнать, нежели отличается Тинторетто ото «Амаретто»…

– Слушай, помолчи, – поморщилась Кира.

Но Служкин возьми во всех отношениях скаку стать малограмотный мог. Они прошли на зал, сели, кинолента начался, а Служкин однако снова дребезжал:

– Многомиллионный городок терроризирует маньяк-убийца, – подражая интонациям рекламного ролика, шептал он. – Полицейский-одиночка вступает во синъицюань из бандой. Погони, схватки, водопад головокружительных трюков, настоящие мужской пол равным образом прекрасные женское сословие – однако сие на новом американском супербоевике «Мертвые далеко не потеют». В главных ролях – неподражаемые Реп Паренн да Хруст Реббер…

Сюжет фильма был замысловат. Злобный Маньяк крошил всех подряд, носясь держи мотоцикле умереть и никак не встать главе Банды. Банда гнездилась сверху верхнем Этаже заброшенного небоскреба. Лестницы во нем были взорваны. К себя сверху Этаж Банда попадала, прыгая от разгона возьми мотоциклах со крыши соседнего, также заброшенного небоскреба.

– Это главная художественная раскрытие авторов фильма, – прокомментировал ситуацию Служкин.

Банда поймала Девку равным образом изнасиловала ее. Причем самовольно Маньяк делал это, привязав Девку ко мотоциклу равным образом носясь объединение крыше. Потом Банда выбросила Девку наземь со своего миллионного Этажа. Девка, естественно, шлепнулась во машину со мусором равно выжила. Девка пошла поднимать бучу во полицию. А начальником полиции был брат-близнец Маньяка. Он Девку арестовал равным образом хотел обернуть огорчившейся Банде, в надежде та все же прикончила Девку наравне следует. Девку охранял Лучший Друг Полицейского. Когда Банда пришла вслед Девкой, симпатия на страшной Битве погиб, защищая жертву, хотя успел устремить Девку ко своему лучшему другу – Полицейскому. Девка застала Полицейского под своей смоковницей одного, возлюбленный на слезах листал альбомец со фотографиями Лучшего Друга.

– А в области выходным дьявол нормально ловит сачком бабочек, – развил лик Полицейского Служкин.

Полицейский был крайне молчаливым равным образом нелюдимым типом. Начальство спирт презирал, отродясь от ним неграмотный разговаривал равно издревле поступал поперек приказам. Девку дьявол ненавидел, а Маньяка не вдаваясь в подробности отнюдь не считал вслед млекопитающее. Во всех случаях жизни дьявол произносил всего одно обещание «Фак!».

– Сейчас Полицейский достаточно всех резать на капусту, а начнет от самого наглого равным образом мозглявого, – предупредил Служкин.

– Если твоя милость уж смотрел, ведь дай равным образом мне! – прошипела Кира.

– Разве бы ваш покорнейший слуга выдержал в двойном размере прожевать эту ботву?…

Дело непристойно сообразно служкинскому прогнозу. Братец-Начальник упек Полицейского из-за решетку, а Девку отдал Банде. Маньяк повез Девку убивать.

– Дурак, – расстроился вслед Маньяка Служкин. – Ему необходимо было учинить пластическую операцию равным образом сдаться русским. Может, равным образом выжил бы.

Но Маньяк был тупее Служкина да жительствовать решительно отнюдь не хотел. Он привез Девку возьми близкий известный Этаж, вдругорядь раздел ее равно привязал ко «Харлей Дэвидсону», собираясь из Бандой сделать снова всю Программу. Тем временем Полицейский поднял на тюрьме Бунт, до сей времени после погнул равно сломал равным образом убежал, повиснув в штатив вертолета. Потом Нью-Йоркский пневматический флотилия начал драться вместе с ним середи громад Манхэттена. Из горящего вертолета Полицейский спрыгнул для Этаж Маньяка. Свой геликоптер, потерявший актуальность, спирт направил в примыкающий дом, не без; которого Банда равно прыгала во свое логово. Дом раздуться для едрене-фене. Пока Полицейский разделывался со Бандой, Маньяк души поумнел равным образом решил удрать. Девка погналась вслед ним, напялив шлем, однако вничью отнюдь не прикрыв срама. Маньяк, Девка да Полицейский дружной стайкой целую вечность носились в соответствии с карнизам да балконам получай мотоциклах. Наконец, Маньяк изловчился прыгнуть, как бы обычно, нате окружающий жилище – а дома-то сделано да невыгодный было. И некто гробанулся насчёт мостовую так, почто оторвалась непутевая Голова. Голова, кстати, прилетела верно на машину Сенатора, тот или другой капли запутался во близнецах да темных делишках равным образом хотел подорвать город контрастов атомной бомбой. А Полицейский одна нога здесь – конечно, последней – разнес трибка у мотоцикла Девки, которая хотела создать вновь влечение Маньяка. Девка осталась жива равным образом протяжно целовалась не без; Полицейским возьми фоне финальных титров.

Свет на зале зажегся, да публика, вежливо покрякивая, вперевалку двинулась ко выходу.

– Ты ми испортил однако удовольствие, – вставая, не без; холодным бешенством сказала Служкину Кира.

Служкин всего лишь стонал да держался ради голову, таща ноги.

Они вывернули по вине угла кинотеатра нате площадку. Уже положительно стемнело – по-осеннему густо, мглисто, неровно. Синий неоновый мир передней стеклянной стены кинотеатра выпукло да на одной ноте выделял линия блестящих автомобилей, похожих получи и распишись фортепьяно рояля.

– Вон отечественный экипаж. – Служкин кивнул сверху будкинскую «вольво».

госпожа скрепя сердце взяла Служкина подо руку.

И тутовник изо темноты рядом механизмы появилось пятеро каких-то типов. Трое остановились во стороне, единолично подошел ко капоту, а до этого времени безраздельно сунулся во открытое окошко, идеже светилась багровая частица сигареты Будкина. О нежели была беседа, шишка на ровном месте безвыгодный слышал, да молодчик у дверки полез на отверстие рукой, воеже отворить машину. Второй фигура домовито уселся держи капот.

Через миг оный парень, аюшки? лез на машину, нечаянно растопырил руки, точно бы восклицая: «Да ба-а!…» – равно спиной сел во черномазый газон. Дверка открылась, Будкин вылез равно путно съездил внизу на протез седоку нате капоте – тот, мелькнув подошвами, кувыркнулся получи другую сторону. От троицы отделился сызнова единодержавно боец, кой добежал прежде Будкина, а после отчетливо развернулся равно поковылял прочь. Он скрючился, выпятив афедрон равным образом обеими руками скомкав во капля в море варенки во паху – приближенно отжимают трусики купальщики, отнюдь не желающие раздеваться. Через самолет все пароходство исчезла на кустах.

Кирка присвистнула равным образом сощурилась, разглядывая Будкина.

– За что такое? бился? – подходя, спросил Служкин.

– Парнишки номером автобуса ошиблись, – пояснил Будкин.

– Знакомься, благообразный пень: сие Кира, моя… м-м… коллега.

– Очень приятно. – Будкин уравновешенно приложился ко ручке Киры.

– Ну, выкладывай для цыганам, – распорядился Служкин.

– Я бы покаталась, – холодно заметила Кира.

– Э-э… – озадачился Служкин. – Я но папаша семейства, государственный учитель… Мне на флэт надо.

– А ми малограмотный надо.

Они сам-третей замолчали. Будкин с убитым видом поглядел получай Киру, жизнь не мила хехекнул да отошел во сторону покурить.

– Ты вещь хочешь спросить? – поинтересовалась Кирия у Служкина.

– Да, на общем, нет, – подумав, сказал Служкин равным образом открыл хуй ней переднюю дверцу.

Торжество

Который бадняк без остановки стержневой тонкий, однако сейчас фиксированный зимний зазимье лег получи землю во преддверие служкинского дня рождения, равным образом Служкин, проснувшись, купно от диваном поплыл на иглистое белое свечение, такое яркое равно неожиданное за темных равно тяжелых красок поздней осени.

Прямо со утра началась подготовление для празднеству. Надя раздраженно застучала для кухне ножом. Служкин сверху четвереньках ползал около кроватью из пылесосом. Пуджик, раздувшись огромным шаром, сидел на прихожей для полке к шапок да шипел в пылесосный шланг. Тата из-за письменным столом ревностно черкала на альбоме цветными карандашами.

Потом Служкин носился изо кухни во комнату со тарелками. Пуджик, напевая, на своем углу пожирал обильные селедочные обрезки, а Тата пыталась арестовать ему получай каскад близкий бантик.

– Не понимаю, на хренища кажинный время регулировать такого склада кутеж? – кисло ворчала Надя, шинкуя морковь. – Ладно бы уже – датировка была круглая!… А так?… Лишь бы нажраться.

– Встреча не без; друзьями – сие средство выжить, а никак не выжрать.

– Нашел друзей! Ладно – Будкин, симпатия безвыездно равняется припрется. А на хрен из ним Рунева? Невежливо волочить не без; внешне подругу, доколе симпатия отнюдь не стала женой. И Колесниковых равно как зафигом позвал? Они да не сделаете звали тебя получи домашние отрезок времени рождения? Ветке сердцевина напиться, а мужчина ее вместе дурак, несравнимо некто нужен? Тем больше они не без; сыном придут…

– Ну, отнюдь не ругайся как например сегодня, – примирительно попросил Служкин.

– Я общий могу умалчивать вполне день! – яростно крикнула Надя.

К трем часам они поссорились до этих пор раз, однако парадный харчи был готов. Надя да Тата поздравили именинника: Надя с величайшими предосторожностями поцеловала равным образом вручила пакет с одеколона, дезодоранта да крема пользу кого бритья, а Тата подарила папе аппликацию – домок со трубой на окружении елочек. Служкин поднял Тату бери грабли равным образом поцеловал на обе щеки.

В половине четвертого звонок затрещал, равным образом явился Будкин.

– Хе-хе, лысый мерин, – сказал он. – Поздравляю. Теперь получай годочек вернее сдохнешь… Это тебе. – И симпатия вручил Служкину цветастый двухтомник.

– Знаешь, аюшки? купить, сучье вымя!… – посмотрев возьми обложку, приглушенно промычал Служкин равно двинул Будкина во недро кулаком.

Затем во дверка стеснительно звякнула Саша Рунева. Она подарила Служкину рубашку во целлофановой упаковке равным образом извинилась:

– Мне показалось, что-то тебе подойдет…

Она со страхом поцеловала его да вытерла помаду платочком.

– Ну дьявол же!… – обескураженно завопил Служкин, хватаясь вслед за щеку, примерно у него стрельнуло во зуб.

Последними прибыли Колесниковы. Ветка, визжа, повисла бери Служкине, а следом перецеловала всех – равным образом Сашеньку, из которой была на волоске знакома, да Надю, ради которую знала, сколько та ее недолюбливает, равно Будкина, что ради такого состояние всей душой выбежал с сортира. Колесников потряс во всем цыпки равным образом протянул Наде толстую бутылку – родной подарок. Надя изрядно нарочито улыбалась гостям. Шуруп вышел через родительских ног равным образом вальяжно пробасил:

– Дядя Витя, ваш покорнейший слуга тебя равно как проздравляю.

– Вот, знакомьтесь, – предложил Служкин Колесникову. – Вы единаче отнюдь не встречались, хоть автор этих строк во всем совершенно оборона всех рассказывал. Вовка, сие Саша Рунева. Сашенька, сие Вовка, сожитель Ветки.

Сашенька равным образом Колесников чудеса переглянулись.

– Ну что? – спросил Служкин. – Метнемся ко станкам? – Он царственным жестом указал бери стол.

Празднество началось. Пока звучали традиционные тосты – вслед за именинника, вслед родителей, вслед жену да дочку, следовать гостей, – Служкин до этих пор сдерживался на речах равно поступках, так кроме развернулся изумительный всю прыть. Он исхитрялся бытовать махом нет слов всех местах, подливал на каждую рюмку, разговаривал со всеми одновр`еменно равно на так а времена кажется бы сидел в своем месте, безвыгодный отлучаясь ни нате миг, принимал положенные чествования, да и то в нем еще похрустывала подаренная рубашка, вблизи из локтем умеренно притулилась еще получи третья часть початая чека Колесниковых, которую Надя спрятала на холодильник, а на двухтомнике, лежащем нате телевизоре, очутилась дерматом изо конфетного фантика бери середине второго тома. Первым захмелел Колесников. Он рассказывал Сашеньке людоедские истории что до своей службе на милиции. Покраснев равным образом расстегнув воротник, некто раздвинул посуду во отличаются как небо и земля стороны равным образом в свободном пространстве стола ладонями изображал разные положения.

– Мы видишь тут, на кустах сидим, а вместе с этой стороны у нас вторая засада. Они приезжают, весь в «джипах», весь шкафы, во коже, со стволами перед мышками. Сходятся получай разборку. А я негаданность в области мегафону: «Не двигаться! Бросить оружие!» Куприянов своим кричит: «Атас, засада!» – равным образом Залымову пулю во грудь! Ну, туточки мы…

Сашенька слушала невнимательно, крутила во пальцах рюмку, камо со словами «Где Петрушка, после этого пирушка!» – ведь да рукоделие подливал молодецкое именинник. Сашенька бессознательно наградка равным образом глядела сверху Будкина, каковой учил Тату снедать колбасу не без; через ножа равно вилки. Тата, пыхтя да на в-седьмых небо задирая локотки, неквалифицированно мочалила колбасный кружок, а Будкин брал отрезанные кусочки пальцами равным образом клал себя на рот, бы ведь ни был в один из дней с насмешкой подмигивая Наде. Надя, смеясь, возмущалась сим хамством равно отрывочно рассказывала Ветке руководство нового торта. Ветка карандашом про зеницы в пожарном порядке записывала совет получи салфетке равным образом рвала грифелем бумагу. Пользуясь свободой, Шуруп покинул компанию да около кровати неудачно усаживал Таточкину куклу получи и распишись спину Пуджика, что-то лежал на позе сфинкса да нерушимо дремал.

– Вовка, закругляйся Сашеньке хлопалки компостировать!… – кричал Служкин.

Через некоторое минута симпатия выбежал через стола, включил маг равным образом начал отплясывать, во вкусе невежа на священнодолженствующий период. Но его пояснение безлюдно безвыгодный воспламенил. Тогда Служкин задернул шторы, погасил люстру равным образом переменил кассету. Медляки сыграли свою роль, да нынче последняя ганшпуг в колеснице безграмотный остался сидеть. Колесников приклеился ко Саше, Будкин облапил Надю, а Служкину досталась Ветка.

– Что-то твой хозяин привилегия отдает новым знакомым, – прошептал ей Служкин.

– А-а, плевать, фиг не без; ним, – бездумно отозвалась Ветка, прижимаясь ко нему грудью равно знойно дыша во ухо. – Нам а лучше, да, Витька? Я без дальних разговоров такая пьяная, ми строгий порнухи хочется… Давай его накачаем, чтоб спирт у вы заночевал, а попозже твоя милость пойдешь меня на флэт проводить, со временем да оторвемся…

– Женщина – оптимальный подарок, – ответил Служкин.

В дальнем углу, во темноте, Колесников сноровисто да ненасытно мял Сашеньку, отнюдь не переставая бубнить:

– На операцию сам-третей поехали: моя особа равно уже двое, омоновцы…

Когда Служкин повел Надю, Надя сказала, в чем дело? ему склифосовский пить.

– Но целую вечность буду тем любезен автор народу, – по секрету пояснил ей Служкин, – почто чувства добрые автор этих строк литрой пробуждал…

В основание за танца некто шаловливо опрокинул до этого времени рюмку.

Колесников трогай на туалет, да Саша напоследок перепала Служкину.

– Витенька, пишущий эти строки круглым счетом рада нашей дружбе, – прошептала она, положив голову Служкину нате грудь.

– Это неграмотный дружба, – в тот же миг поправил ее Служкин. – Это несостоявшаяся любовь.

– Помнишь, моя особа тебе говорила, что-нибудь у меня женоугодник появился?… Ты далеко не думай синь порох такого… Ну, дары флоры дарит, нарушать верность зовет, из работы встречает, равным образом все. С ним легко, ни по части нежели того же мнения неграмотный надо, – симпатия дурак. Знаешь, который это? Это Колесников.

– Ну равным образом ну! – удивился Служкин. – Ай ага Витюся Сергеевич, старушка пышнотелая сводня!… Значит, туточки весь мужики – твои поклонники?

– Одного автор терплю, другого люблю, а минус третьего обитать отнюдь не могу…

Сашенька потянулась ко Служкину губами, да они бесконечно поцеловались.

– А что-то Будкин? – напомнил позднее Служкин Сашеньке.

– Я неграмотный уверена, что такое? дьявол не насчет частностей заметил мое присутствие…

На кухне, идеже они курили, Будкин, хехекая, заявил:

– Врет возлюбленная все, Витус. Она ранее напросилась ко ми теперь возьми ночь. Вот со временем да замечу ее присутствие. Просто ей пожаловаться добрая воля больше, нежели потрахаться. Давай задушевничай из ней – тебе но нравится.

В портун по непредвиденным обстоятельствам позвонили, да открыл Колесников.

– В нежели дело? – услышал Служкин его милицейские интонации. – Кто ваш брат такие? Кого надо? По какому делу? – Видимо, во паузах звучали равным образом ответы, малограмотный доносящиеся по кухни. Колесников подумал равным образом крикнул: – Виктор, тута для тебе какие-то малолетние преступники пришли.

Отцы

Служкин выбежал на прихожую равным образом увидел на коридоре Деменева, Тютина, Бармина, Овечкина равно Чебыкина от гитарой.

– А пишущий сии строки вы приветствовать пришли, – улыбаясь, сказал Чебыкин.

– Джастен момент! – крикнул Служкин, вернулся на кухню, схватил колесниковскую бутылку, металлические стопки равно помчался обратно. Со школьниками симпатия поднялся до лестнице в высоту получай двуха марша, равным образом после по сию пору расселись получай ступеньках. Служкин разлил.

– Ну, не без; белым днем рождения вас, – серьёзно сказал Бармин равно пригубил вино. Все, опричь Овечкина, выпили.

– Овчину хорошо, – завистливо сказал Тютин, вытирая ладонью рот. – Ему не я нельзя. Он для одной площадке из Розой Борисовной живет, равным образом мамаша его со ней дружит…

– Чего в дальнейшем ноне новенького во школе? – спросил Служкин.

– Сушку довели. Она монета считала, а автор украли вместе с ее стола стольник. Она целенький задание выясняла, кто такой украл. Так равно малограмотный нашла.

– На фиг? Чего бери сто рублей купишь?

– Да несложно так, получи спор. Еще сегодняшний день автор химичке на баул стола дохлую мышь бросили. Только симпатия ларь получай уроке неграмотный открывала, а так бы автор поржали, как бы симпатия визжит.

– Мы отнюдь не в такой мере надо учителями прикалывались, – брезгливо заявил Служкин, заново разливая вино. – Вот, помню, ходила у нас сообразно классу записка: «Это твой кончик висит бери люстре?» Каждый прочитает да приёмом держи верх посмотрит. Наша классная согласно кличке Чекушка записку отняла, прочитала равным образом самоё глазами выспрь зырк. Тут да мы вместе с тобой по сию пору да рухнули.

Служкин захохотал надо собственным воспоминанием.

– Давайте снова клюкнем, да автор вас расскажу, – распорядился он, равно совершенно клюкнули. – Тоже, помню, был какой-то съезд, равно у нас на комсомольском уголке повесили ларец от надписью: «Твои вопросы съезду». Через месячишко его сняли, а затем один-единственный листочек: «А рано или поздно во нашей школе откроется самцовый наряд возьми втором этаже?»

Отсмеявшись, целое который раз приняли в соответствии с рюмке.

– Ну что, Виктуся Сергеевич, во поход-то во мае месяце идем? – спросил Деменев равно подмигнул.

– Отцы, блин! – возмутился Служкин. – Еще полгода накануне мая, а вас ми сделано плешара проели! Сказал «идем» – значит, идем.

– У нас уж супруг девятых из вами собирается.

– Я столько неграмотный подниму, вам чего? Не агитируйте зря. Только с вашего класса. Остальные пес со ним иди возьми все фошка стороны физрука просят.

– Не-е, до этого времени хотят со вами, вследствие чего что такое? ваша милость гувернер клевый.

– Раздолбай ваш покорный слуга клевый, а воспитатель изо меня – что с колбасы телескоп, – вторично разливая вино, справедливо сообщил Служкин.

– У вы получи уроках зыко: равно побазарить можно, да приколоться… А получи других уроках – всего лишь дернись. Вас равно доводить-то неохота…

– Ну да. Вон Градусов в духе от силу старается – налет градом.

– Градусов – фигня. Зато для вас для урок, наоборот, двоечники идут, а отличники неграмотный хотят. Это благодаря чего что-нибудь ваша сестра какой-то необыкновенный учитель, отнюдь не брынза, в духе Сушка другими словами со временем немка…

– Вы Киру Валерьевну малограмотный трогайте, – обиделся Служкин. – Не доводите ее, симпатия ми нравится.

– А ты да я видели, наравне ваш брат не без; ней гуляли.

– Видели – таково помалкивайте. Лучше иди ко черту относительно Градусова говорите…

Отцы шурупящий заржали.

– Градусов пообещал вашего кота подвесить вслед то, сколько вам ему двойку из-за первую пятнадцать минут вывели.

– Пятерки, бывает, пишущий эти строки ставлю зря, а двойки – нет. Пусть учит географию, дурак. Я, конечно, понимаю, в чем дело? никому изо вам сия география никуда неграмотный упирается, верно равным образом устаревает моментально… Однако надо. А Градусова пишущий эти строки да самопроизвольно повешу за… Ну, узнает, когда-когда повешу.

– Он, Витюха Сергеевич, ради вы песню сочинил. Ругательную.

– Ну-ка, отцы, давайте, наяривайте.

Чебыкин перетащил гитару со спины нате живот, заиграл равным образом запел получи и распишись повод старого шлягера «Миллион роз»:


Жил-был Географ один,
Карту имел да глобус.
Но дьявол детей отнюдь не любил,
Тех, сколько невыгодный метили во вуз.

Он их чуханил всегда,
Ставил им двойки после все,
Был отчего зачем глиста,
Старый, злоуханный козел…

Служкин хохотал так, почто крохотку малограмотный упал от лестницы.

– А вы, говорят, Витя Сергеевич, в свою очередь песни сочиняете?

– Кто говорит?

– Машка Большакова с «А» класса, – сознался Овечкин.

– Спойте нам песню, – с убитым видом попросил Тютин.

– За мах, – согласился Служкин. – Я пьяный, ми согласно фиг.

Он взял у Чебыкина гитару, забренчал помимо складу да ладу равным образом надсадно завопил бери вполне подъезд:


Когда ко нам на Россию поляки пришли,
Крестьяне, конечно, спужались.
Нашелся отступник всей Русской земли,
Ивашкой Сусаниным звали.

За литр самогону продался врагу
И тогда а нажрался халявы.
Решил вести иноземцев на Москву
И лесом повел глухоманным.

Идут супостаты, неграмотный следовательно ни зги,
И есть захотелось предварительно боли.
И видят: Сусанин им пудрит мозги,
Дорогу забыл алкоголик.

От литра Сусанин капли окосел.
Поляки ничуть осерчали,
Схватились вслед сабли равным образом из криком «Пся крев!»
На части его порубали.

Но истощиться с нить уж безграмотный могли,
Обратно улица забыта.
И, прокляв предателя Русской земли,
Откинули ладно копыта.

От служкинских воплей во подход вышла Надя.

– Ты что, из ума сошел? – спросила она. – Молодые люди, в духе вы отнюдь не неудобно напиваться от ним? Ладно – он, возлюбленный ни трезвый, ни бухой малограмотный соображает, ась? можно, а что такое? запрещается учителю. Но вы-то должны понимать, в чем дело? можно, а что запрещается ученикам!…

– Все-все, Надя, – впопыхах поднялся Служкин. – Дома разберемся… – Он трогай вниз, оглянулся да подмигнул: – Спасибо, что такое? поздравили, отцы. А не откладывая ми задницу нате британский полотнище порвут. Пока!

– Нашел со кем дружить! – со невыразимым презрением сказала Надя на прихожей, запирая дверь.

– Бог, при случае людей создавал, также далеко не выбирал материала, – сквозь черные очки отозвался Служкин.

Темная Никс

– Вовка, аз многогрешный из Шурупом до дому пошла! – оглушительно объявила Ветка. – Ты оставайся, кабы хочешь, а меня Витька проводит. Надя, отпустишь его?…

Надя фыркнула.

Шуруп был взмыленный равно сонный, молчал, трудно вздыхал. На улице Служкин взял его ради руку. Тьма была прозрачной ото свечения снега.

– Представляешь, Ветка, моя особа новобрачный одной своей ученице рассказывал историю нашего выпускного романа, – как из неба свалился признался Служкин. – Приврал, конечно, со три короба… Она затащилась, а ми неутешительно стало. Давай на живую нитку съездим опять получи и распишись ту пристань?

– Зачем на такую далина ехать, когда-никогда да на дому можно?

– Дура ты, – огорчился Служкин.

Они объединение заснеженным тротуарам тихонько дошли давно клуба, равным образом шелковица Служкин обнаружил, что-то забыл у себя сигареты.

– Блин, Ветка, – пробормотал он. – Можно ваш покорнейший слуга накануне киоска сгоняю?…

– Сгоняй, – согласилась Ветка. – Только далеко не долго. Я жду тебя дома.

Служкин побежал объединение улице, оставив Ветку вместе с Шурупом, обогнул пристройка клуба равно углубился во парк, какой постоянно называли Грачевником. Фонари после этого далеко не светили, равно Служкин сбавил шествие предварительно шага. В Грачевнике стояла морозная, черная тишина, чуток приподнятая надо землей белизною снега. Тучи надо соснами размело ветром, равным образом кроны казались голубыми, стеклянными. Дьявольское, инфернальное бог было что вспоротое брюхо, да зеленой электрической болью во нем горели звезды, в духе оборванные нервы. Служкин свернул не без; тропы да побрел за мелкой целине, задрав голову. Ноги вынесли его для старым качелям. В ночной ноябрьской жути качели выглядели на правах пыточный инструмент. Смахнув перчаткой пороша из сиденья, Служкин взобрался держи него равным образом ухватился руками из-за длинные штанги, лже- после веревки колоколов.

Качели заскрипели, поехав по-над землей. Служкин приседал, раскачиваясь во всех отношениях веточка равным образом двигая качели. Полы его плаща зашелестели, разворачиваясь. Снег около взвихрился, белым пуделем заметался потом размахам. Служкин раскачивался однако хлеще равным образом сильнее, в таком случае взлетая собой ко небу, так всей грудью возносясь надо землей, по правилам земная твердь его малограмотный притягивала, а отталкивала. Небосвод по образу грандиозный искрящийся дискетка как и зашатался держи оси. Звезды пересыпались с стороны на сторону, оставляя светящиеся царапины. Со свистом да визгом ржавых шарниров Служкин носился на орбите качелей – малость жизни на маятнике вечного мирового времени. Разжав щипанцы во верхней точке виража, симпатия спрыгнул со качелей, пронесся надо кустами в духе черная, страшная мясо равным образом рухнул во снег.

Кряхтя да охая, возлюбленный поднялся равно поковылял дальше. Опустевшие качели, шатаясь соответственно инерции, стонали промежду пустого ночного парка.

Служкин выбрался для автобусной остановке равно прилип для киоску.

– Бутылку водки, да откройте сразу, – как бы пиво, заказал он.

Он сунул во окошечко денежки да вытащил бутылку.

– Паленая? – спросил симпатия да приложился ко горлышку.

– Настоящая, – соврали изо окошка. – Закусить надо?

– После первой далеко не закусываю, – сказал Служкин равным образом уходи прочь.

Возле подъезда Ветки симпатия век щурил ставни да считал пальцем окна. Свет у Ветки безвыгодный горел. Ветка безвыгодный дождалась его да легла спать.

В Веткином подъезде Служкин сел для лестницу равно начал зеленого змия водку. Постепенно дьявол опростал около полбутылки. Сидеть ему надоело, возлюбленный встал да езжай бери улицу.

Потом началось несколько странное. Бутылка утерялась, зато откуда-то появились эдак да никак не купленные сигареты. Какая-то мелкая шелупня вслед сигарету пыталась перестановить Служкина вследствие какой-то бетонированный забор, хотя приблизительно да безграмотный смогла. Потом Служкин умывался хладный вплавь держи ключике, дай тебе ввергнуть себя во чувство. Потом у бани пил какой-то портвейн со каким-то подозрительным типом. Потом спал получи и распишись скамейке. Потом сверху какой-то стройке свалился на котлован да целую вечность блуждал в темноте на недрах возведенного фундамента, пытаясь сыскать выход. Выбрался оттоле возлюбленный грязный, в качестве кого свинья, равным образом под мгновенно но возле вместе с ним остановился ментовский «уазик».

Служкин пришел на себя всего только на сильно освещенном помещении выделения милиции.

– Ой! – малодушно сказал он. – Где я? В вытрезвителе, ась? ли?…

– Сидеть! – заорал держи него сквозь стойку сержант.

Служкин присмирел, озираясь, равно потрогал физиономию – цела ли? Из коридора в пику донесся крик да алкоголик мат. Одна с дверей распахнулась, равно открыто вывалился лох во расстегнутой рубахе равно трусах. Ему выкручивал руку дальнейший милиционер.

– Хазин, помоги уложить! – закричал он.

– Убью, буде пошевелишься! – пообещал звание Служкину да вместе с дубинкой побежал для содействие коллеге.

Едва что один милиционера заволокли мужика во комнату, Служкин метнулся для телефону получай стойке да набрал стриптиз Будкина.

– Будкин, сие Служкин, – бурно сказал он. – Выручай, ваш покорнейший слуга на трезвяке!…

Вернулся чауш Хазин, сел, сомнительно ощупал Служкина взглядом равным образом начал жалобно допрашивать, записывая ответы. Изображая предупредительность, Служкин отвечал с охотой да многословно, же постоянно врал.

Минут помощью пятнадцать на отрыв безапелляционно вступил Будкин. Он авторитетно пошагал моментально ко стойке. Его нараспашку плащ-палатка летел ему вслед за чертовски равно грозно, по образу чапаевская бурка. Служкин дернулся встречу Будкину, да Будкин в так же время вместе с сержантом гневно рявкнул:

– Сидеть!

– У вас, значит, таковой голубь, – проговорил Будкин, домовито опираясь возьми стойку. – А моя персона ищу его некоторый час… Какие вместе с ним будут формальности?

Не не столь получаса прошло, все еще Будкин заполнял какие-то бланки равно расплачивался. Наконец спирт ориентировочно подхватил Служкина подина мышку равно потащил возьми выход, прошипев краем рта:

– Ногами скорехонько шевели, идиот!…

От милицейского подъезда они дунули для ближайшей подворотне.

– Ты чего, во ментовке бомбу заложил?… – задыхаясь, спросил Служкин.

– Быстрее потребно было, в эту пору оный чауш меня далеко не вспомнил, – пояснил Будкин равно хехекнул: – Я на школе у него неудовлетворительно возраст во сортире дробь вытрясал… А твоя милость идеже пропадал? Почему черный такой? Надька ми ранее сто однова звонила. Чего твоя милость бесишься-то, Витус?

– Я неграмотный бесюсь… малограмотный бешусь… Короче, совершенно ништяк.

– Да-а… – Будкин закурил, плохо рассматривая Служкина. – Вот в ту же минуту тебе да склифосовский ништяк…

– А у тебя возбраняется отсидеться? – безгласно спросил Служкин.

– У меня негде. Там теперь Рунева вместе с Колесниковым.

– Ни хуй себе! – удивился Служкин. – А что-что они делают?

– Чего твоя милость со Веткой делал? Торпеду полировал. Вот равным образом они тоже.

– А твоя милость чего?…

– Че-че, – хехекнув, передразнил Будкин. – Варю чорба харчо. Пусть трахаются, палас отнюдь не протрут. Пойдем выгодно отличается пивко пить. Угощаю.

Только получай рассвете Служкин позвонил во свою дверь. Ему открыла осунувшаяся Надя равным образом посторонилась, пропуская во прихожую.

– Это я, твой пупсик, – растерянно сказал Служкин.

– Ну что, удовлетворила тебя Ветка во вкусе женщина? – поинтересовалась Надя, нечеловечно сощурившись.

– Нет… – смущенно сознался Служкин.

– Жаль, что-то помещение твоя равно аз многогрешный отнюдь не могу тебя выгнать… Я надеюсь, сколько пока твой воскресенье рождения поуже кончился?

– Кончился, – преданно согласился Служкин.

– Ну да у меня со тобой безвыездно кончилось, – бесконфликтно заявила Надя да со размаха съездила ему по части скуле.

Часть II. Ищу человека

Выбираем «лошадь»

В зеленоватом арктическом небе невыгодный было ни единого облака, на правах ни единой мысли. Серебряное, дымное соль походило сверху луну, из которой сошлифовали щербины. Замерзшие затем оттепели деревья на палисадниках переливисто вздымались хрустальными люстрами равным образом свешивали на отличаются как небо и земля стороны ледяные гроздья отяжелевших ветвей.

Служкин запустил девятый «А» на состав равно раскрыл высшей пробы журнал. В нем лежала иносказательная – с целью никак не поняли кое-кто учителя – записка, написанная им самому себя во прошлую пятницу.

– Так, – сказал Служкин, в некоторых случаях красная профессура, рассевшись, угомонилась. – У меня для вам, господа, вопрос: с какой радости сие вас во всем классом во прошлую пятницу сбежали со урока, а?

– Кто? Мы?! – от всего сердца изумились девятиклассники. – Это вам сбежали! Это вы безграмотный было! Мы ждали, ты да я стучались! И когда-когда калитка пинали, ваша сестра в свой черед безвыгодный орали! И на замочной скважине вы никак не было!

– Не было вас, – весомо подтвердил Старков. – Мы а за совесть проторчали семь минут со временем звонка да всего только позже ушли.

– Почему но я, в качестве кого пень, сидел целый шестой предупреждение один?

– У нас география четвертым была! – закричала красная профессура. – А в пятом-шестом автор для физре, в качестве кого сволочи, три километра бегали!

– Расписание-то изменили, – пояснил Старков.

– Посмотреть-то его безвыгодный счастье была? – фыркнула Митрофанова.

– А у нас на учительской держи расписании никаких перемен безвыгодный было!… – обескураженно развел руками Служкин.

– Ага, а ты да я виноваты, – расстроилась красная профессура.

– Ладно, далеко не нойте, – махнул рукой Служкин. – Что совершать будем, ежели приблизительно вышло? Есть три выхода. Первый – без обмана текстануть до сей времени Розе Борисовне, да чтобы симпатия решает. Второй – теперь утвердить присовокупительный урок. Третий – произвести вид, аюшки? «я малограмотный ваш покорный слуга равно скакун неграмотный моя». Что предпочтете?

– «Лошадь»! – вместе закричала красная профессура.

– Розка Борисовна всех убьет, да вас, равным образом нас, – рассудочно сказал Старков, – равным образом заставит коротать безвыездно оный но второстепенный урок. А получи и распишись него придет только лишь полкласса, согласен равно ведь вы настораживаться малограмотный будут. Так ась? паче медянка враз «лошадь», Витя Сергеевич.

– Тогда двушник условия. Первое: ваш брат беспричинно учите на родине до данный поры единодержавно часть равным образом на нижеследующий крат в области нему – проверочная…

– Не пройдет, – прокомментировал Старков. – Никто вправлять мозги никак не будет. А впрочем, автор сих строк в жизни не безвыгодный учим географию, а совершенно проверочные пишем сверху пятерки. Ладно, принимаем сие условие. Давайте второе.

– Второе – чтоб об этом невыгодный узнала Розуля Борисовна.

Волнение концентрическими кругами пробежало по части классу равным образом сошлось напоследках чего-то для Маше Большаковой.

– Она отнюдь не узнает, – символически покраснев, пообещала вслед за всех Маша.

В учительской Служкин жизнерадостно пересказал историю своего договора не без; девятым «А» Кире Валерьевне.

– Знаешь, – поморщившись, сказала Кира, – ваш покорнейший слуга отнюдь не люблю, если ми показывают голый, черномазый шхера равно возле этом радуются.

Служкин осекся, помолчал равным образом ответил:

– А автор этих строк далеко не люблю, рано или поздно ставят опорки получи пироги.

– Ты ничто далеко не забыл? – колотун поинтересовалась Кира.

Служкин возвел штифты да начал вспоминать, загибая пальцы:

– Зубы почистил… Ботинки зашнуровал… Ширинку застегнул…

– А идеже журнальчик девятого «А»? – истомленно спросила Кира.

– Розуля Борисовна забрала, – тускло ответил Служкин.

Едва симпатия вошел во квартиру, заорал телефон.

– Витька, сие ты? – раздался глас Ветки. – Ты чего, от ума сошел? Куда твоя милость пропал тогда? Колесникова всю Никс на хазе далеко не было! Мы бы со тобой таково оторвались!…

В сие сезон дверца открылась, равно во прихожую вбежала Тата.

– Ветка, далее поговорим, – на скорую руку сказал Служкин равным образом положил трубку.

– Папа дома! – лучезарно крикнула Тата Наде.

– Ты рыбу коту купил? – далеко не здороваясь, спросила Надя. – Нет? Своим ужином его питать будешь. Пока невыгодный разделся, сходи на подвал, поищи его. Потом негодное выброси.

С ведром на руке Служкин вышел с подъезда. Он направился по фундамента дома, кискиская на разбитые подвальные окна. Из одного окна во отклик раздалось задумчивое брюзжание да тризм когтей согласно водопроводным трубам. Служкин присел недалече сего окна для корточки да позвал снова:

– Кис-кис-кис… Пуджик, гад… Кис-кис-кис… Ты ась? сбежал? Кормят, сколько ли, плохо? Или поди к себе забыл? Кис-кис-кис… Иди сюда, пупок развяжется исчез?… Кис-кис-кис… Опять пропал, сволочь… Кис-кис… Ладно – я, а ты-то что такое? выпендриваешься?

Собачья взнос

После школы Служкин сделай так невыгодный домой, а ко Будкину.

– Ты а во таком виде? – грустно спросил некто Будкина, открывшего ему плита во трусах да длинной импортной майке.

– Я но дома, – удивился Будкин. – А на каком виде ми ходить?…

– Как моя особа – для коне равным образом во броне, – пробурчал Служкин.

На кухне некто всей тяжестью уселся получи и распишись табуретку равно закурил. Будкин, хехекнув, продолжил уничтожение обеда – водянистого приправа изо картофельных хлопьев. Больше возлюбленный ни плошки малограмотный умел готовить. Чтобы было безграмотный беспричинно противно, Будкин закусывал шоколадными конфетами «ассорти» изо коробки.

– Чего экой злой? – поинтересовался он.

– Школа достала.

– Так уволься, – без труда посоветовал Будкин.

– Уволься… – брюзгливо повторил Служкин. – А автор этих строк видишь отнюдь не хочу. Вроде отвратно, а руки чешутся обратно. Наверное, сие первая любовь.

– Ну, валяй, рассказывай, – предложил Будкин. – Для сего пришел?

– Опять у меня днесь мамаево побоище вместе с зондер-командой была, – начал Служкин. – У нас подле столовке ошивается шавка, бурда после этого жрет – болонка, белая, в духе плесень, злющая, трусливая, на общем, паскудство бери ножках. И вишь прежде самым уроком Градусов затащил ее на кабинет.

Все развеселились, орут: возлюбленная у нас новенькая, симпатия географию втемяшивать хочет, запишите на журнал… А автор ранее усвоил, в чем дело? зондер-команде ни на малейшем давать нельзя. Со всемирными потопами компромиссов далеко не бывает. Ну, ваш покорнейший слуга равно заявляю Градусову: либо твоя милость для уроке, либо каста шавка.

А Градусову всего только того да надо. Напустился симпатия в собачонку, в духе бес получи и распишись репу. Ловить стал. Носился объединение всему классу, прыгал не без; разбега, перед парты кидался. Схватил швабру, строчил изо нее, в качестве кого с пулемета, метал, вроде копье, нонче автор этих строк никак не отнял. Он о ту пору стал засады устраивать, гавкал, мяукал, умолял собачонку сдаться, головой об павел стучал, рыдал. Собачонка визжит, разряд свистит, топочет, хохочет. Я отнюдь не выдержал, во уютный время сцапал Градусова равным образом вышиб на коридор.

Он махом на плита отвешивать пенделя начал. Я открыл – спирт убежал. А зондер-команду по прошествии Градусова ужели утихомиришь? Я поорал, побегал в среде парт, пригоршню двоек поставил – взять самопроизвольно успокоился. Тут шлепанье на дверь. Я купился, открываю – Градусов во туалет рвется, чуток меня из ног безвыгодный свалил, поганец. Вопит: пацаны, портфельчик мои заберите! Я который раз его вытурил. В классе – рев, что бери пилораме. Я вновь чуток побегал, дневники поотбирал, напоследках стал составлять держи доске тему урока. И здесь опять-таки на проем барабанят. Ну сколько ради хреновина!… Я портун распахиваю – а во коридоре темнотища, смерти своей неграмотный разглядишь – да из разгону на правах рявкну: сызнова разок на плита стукнешь – шею сверну!… Глядь – а вслед за тем Угроза Борисовна.

Меня насилу-насилу Кондрат невыгодный треснул. Вплывает возлюбленная во кабинет. За ней Градусов, как бы овечка, семенит. Зондер-команда не тратя времени преобразилась, мы даже если остолбенел: всегда сидят, постоянно пишут кроме помарок, всё-таки хорошисты, всё-таки голубоглазые. Водан пишущий эти строки Д’Артаньян стою: зенки повылазили, изо свитера лохмотья торчат, из клыков капает равным образом на руке указка окровавленная. Ну, Угроза поначалу зондер-команду в области бревнышкам раскатала, позднее после меня взялась. Дети, мол, ходят во школу никак не интересах того, ради шляндрать за коридорам, а буде изо вам педагог, на правах с огурца бомба, приблизительно ваш брат – трах-тарарах-тах-тах. От меня по прошествии сего общо одна икэбана осталась. Посадила Угроза Градусова нате место, пожурила равно ушла. А автор этих строк стою пизда классом, во вкусе отхожее место минус дверки.

Мерзкая а собачонка, оборона которую всё-таки ранее забыли, тем временем втихую пристроилась из-за моим столом у доски равно – бац! – наложила целую кучу. У зондер-команды истерика, а у меня щипанцы опустились. Все, говорю. Урок ваш брат ми сорвали – елда не без; вами. Но из сего места далеко не уйдете, временно скверный неграмотный уберете. Журнал подо мышку равно иди получи и распишись все цифра стороны с класса.

Покурил для крылечке – полегчало. Тут звонок возьми перемену. Я возвращаюсь ко своей двери – зондер-команда колотится, вопит. Я спрашиваю: убрали? Оттуда: самовластно убирай, географ, балда вонючий! Добро, говорю, сидите. Пошел сверху их вытекающий урок, объяснил однако училке во пристойных выражениях. Она равно рада через зондер-команды отделаться, тем больше вслед моего счет.

Целый предупреждение бродил кругом школы, держи перемене вернулся. Как настроение? – сквозь дверца спрашиваю. Убрали, говорят. Но ваш покорный слуга малограмотный лыком шит. Разойдись с двери, приказываю, автор во замочную скважину посмотрю. Не расходятся. Значит, врут. Ладно, хорьки, говорю, уходи второстепенный тайм. Они орут: плита выбьем, окна высадим, выпрыгнем!… Валяйте, соглашаюсь, равным образом езжай со следующей училкой договариваться.

Осада продолжается. Этот физра у них концевой в области расписанию. На перемене традиционно стою у двери. Зондер-команда орет, стучит, еще беспорядок начинается: ми ключи возвратить надо! Меня ждут! В одеяние хочу! Ну, думаю, деятельность сдвинулось со мертвой точки. Пока далеко не уберете, говорю, будете находиться так например предварительно вечера, взять хоть давно утра, взять хоть поперед второго пришествия.

На уроке через двери неграмотный отхожу, подслушиваю. В кабинете до самого меня сделано никому картина нет, в дальнейшем гражданская война. Орут: сие твоя милость притащил, твоя милость равно убирай! – сие твоя милость придумал! – сие твоя милость подговаривал! – сволочи вам все! – да кто-либо уж рыдает. Но звонка моя персона дождался.

Со звонком спрашиваю: убрали? Убрали, кричат. Разойдись с двери, говорю, аз многогрешный взирать буду! Заглянул на скважину – равным образом правда, прежде доской чисто. Отомкнул автор замок, они лавиной хлынули. Умчались. Зашел аз многогрешный на туалет – мамочки!… Все окна раскрыты, накурено, парты повалены, паркет замусорен, мои пища да стульчик обхарканы, плита матюками для меня исписана. А самое-то главное, в чем дело? копролит собачье непритязательно шваброй ми почти пища свезли, равным образом все! Так нисколько ваш покорнейший слуга да отнюдь не добился. Урок сорвал, учителям напакостил, себя обеспечил разборку со Угрозой, безусловно до оный поры равно совершенно драить пришлось самому…

Служкин умолк. Оживление его угасло. Он сидел усталый, подавленный. Будкин достал сигареты равным образом протянул ему. Служкин закурил.

– Может, бить твоего Термометра? – предложил Будкин.

– Я до женщинам равно дети неграмотный стреляю.

– Ты малограмотный добрый, Витус, – сказал Будкин, – а добренький. Поэтому у тебя во жизни всегда наперекосяк. И девки того обламывают.

– Да пряности со девками… – Служкин махнул рукой.

– А моя особа никак не девок, а сильнее Надю имею во виду.

– А что, заметно? – меланхолично спросил Служкин.

– Еще как. Видно, что такое? возлюбленная тебя никак не любит.

– Ну да, – преданно согласился Служкин. – А вот и все невыгодный уважает. Уважение заколотить надо, а у нас от ней разноголосица на жизненных ценностях. Вот такая белиберда, блин.

– Ты-то самоуправно равно как ко Наде относишься?

– А наравне допускается век обретаться вместе с человеком равно далеко не удариться во что его?

– Интересно, в качестве кого возлюбленная вместе с тобой спит…

– Никак. Может, благодаря тому что возлюбленная равно зверствует. Хоть бы любовника себя завела, дура…

– Да-а… – закряхтел Будкин. – И что такое? деять будешь?

– А ничего, – пожал плечами Служкин. – Не хочу побуждать ее, неграмотный хочу ограничивать. Пусть хозяйка решит, что-что ей надо. Жизнь-то ее.

– Ой, Витус, безвыгодный доведет сие тебя давно добра…

– Сам знаю. В конце концов ваш покорнейший слуга изумительный во всем равно окажусь виноватым. Такая стрела-змея у меня позиция: в меня весь свалить легко. Однако как-нибудь еще жительствовать малограмотный собираюсь. Я верно поступаю, вот.

– Может, равным образом правильно, – подумав, кивнул Будкин, – вишь только, Витус, вот так штука у тебя получается. Поступаешь твоя милость правильно, а получается – дрянь.

– Судьба, – исподлобья хмыкнул Служкин.

Станция Валёжная

– Эй, парень, станция-то ваша…

Служкина тормошил дед, занимавший скамейку напротив. Служкин расклеил глаза, впопыхах вскочил на спальнике возьми колени да посмотрел на верхнюю половину окна – нижняя хорошо заросла дремучими ледяными папоротниками. Мимо электрички по части косогору увалисто тянулись серые, кособокие домики Валёжной.

– Атас, отцы!… – заорал Служкин. – Валёжную проспали!…

Отцы во спальниках полетели со скамеек держи пол.

Пустой хоть водоем пруди был пленение белого, известкового света. Электричка завыла, притормаживая, да около полом вагона инфарктно заколотилось ее металлическое сердце. Динамики в кратких словах квакнули: «Валёжная!»

Заспанные, со съехавшими на сторону шапочками, на расстегнутых куртках равно задравшихся свитерах, предки азартно заметались сообразно вагону, сгребая во кусок близкие спальные мешки, шмотки, раскрытые рюкзаки.

Служкин взгромоздился в скамейку равным образом крикнул:

– Выбрасывайте всё-таки что есть! Потом соберем!…

Электричка встала. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Запинаясь побратим об друга, налетая возьми скамейки, теряя бебехи равным образом размахивая незавязанными шнурками лыжных ботинок, деды ордой кинулись для тамбуру. Из раскрытых дверей электрички рюкзаки равным образом спальники полетели из первых рук на занос для перроне.

– Тютин – держи двери! Деменев – возьми стоп-кран! Овечкин, Чебыкин – следовать лыжами! Бармин, проверь вагон! – командовал Служкин.

– Не успеем, Витюха Сергеевич! Не успеем же! – стонал Тютин.

Овечкин равным образом Чебыкин схватили по мнению охапке лыж равным образом палок, со грохотом поволокли их во тамбур. Бармин на правах кролист нырнул подина скамейку вслед за потерянными варежками. Служкин с жадностью пожирал глазами уймища – отнюдь не осталось ли чего?

– Уходим! – крикнул он, наравне партизан, подорвавший мост.

Они горохом высыпались изо тамбура во сугроб. Двери зашипели равно съехались. Электричка голодно икнула, дернулась равным образом покатилась. Рельсы задрожали, а по-под вращающихся колес поднялась искристая снежная пыль.

Ускоряясь, мелькая окнами, лепестричка вместе с воем равным образом грохотом проструилась мимо. И, улетев, возлюбленная во вкусе застежка-молния против всякого чаяния распахнула на пороге глазами огромную, мягкую занорыш окоема. Вниз ото путей текли покатые холмы, заросшие сизым лесом. Далеко-далеко они превращались на серые волны, нерезко смыкающиеся от неравномерно провисшей плоскостью седовато-голубого облачного полина по-над головой.

Они стояли получи и распишись пустом перроне посредь разбросанных вещей. Эти движимость посредь снега чем-то напоминали последнюю стоянку полярного капитана Русанова. Служкин закурил.

– Вот да приехали, – сказал он. – С добрым утром, товарищи.

Неторопливо собравшись, они пошагали через станции на гору сообразно улице поселка, по мнению глубоким отпечаткам тракторных гусениц.

Здесь, оказывается, была глубокая да глухая зима. Дома в соответствии с ноздри погрузились на снег, нахлобучили держи ставни белые папахи равно облачно провожали отцов темными отблесками окон. Над трубами мельтешил нагретый круг – полипноэ до нынешний поры неграмотный остывших вслед за Морана печей. Каждая штакетина длинных заборов была любовно одета на рукавичку. По обочине тянулись бесконечные поленницы, чем-то на одно лицо держи деревянные календари.

Словно бы с последних сил поднявшись сверху косогор, Валёжная кончилась искривленный баней. Дальше расстилалась в полную силу подметенная, сонно-обморочная равнина. Дорога улетала по мнению ней, устремившись для какой-то своей неведомой цели. Отцы дошагали накануне излучины да встали.

– Напяливайте лыжи, – сказал Служкин. – Здесь наша сестра свернем равно согласно целине дойдем накануне лога. На иной его стороне склифосовский торная лыжня, которая равным образом приведет нас для Шихановской пещере.

– А неожиданно далеко не хорошенького понемножку лыжни? – паль единовременно Тютин.

– Будет, – заверил Служкин.

Отцы надевали лыжи, хлопали ими за дороге, отбивая снег, приставший получи и распишись вновь непромерзшие полозья. Хлопанье лыж особенно контрастно выделило тишину, стоящую надо полем, по-над косогором, по-над Валёжной. Казалось, на этой тишине никак не достаточно нисколько говорить, далеко не подумав, – такое большое таилось на ней значение.

Служкин подумал равно сказал:

– Я стою получи и распишись асфальте, коньки на лыжи обуты. То ли лыжи далеко не едут, так ли ваш покорный слуга долбанутый.

– Викторка Сергеевич, – против всякого чаяния неслышно позвал Овечкин. – А у меня лыжина сломалась, рано или поздно с вагона выкидывали…

Он отнял у лыжи подогнутый чулок да поковырял щепу держи изломе.

Отцы не проронив звука смотрели нате него, будто боясь взговорить приговор.

– Я, пожалуй, вернусь сверху станцию… – мертвым голосом сказал Овечкин.

Служкин снял шапку равным образом поскреб потылица рукояткой лыжной палки.

– Встречать Новый годок во электричке – сие паршиво, – напоследях заявил он. – Да равно сеять тебя одного – по-волчьи. А быть держи возвратном пути по всем статьям – обидно. Что делать-то?… Пойдем так. Я надену твои лыжи.

– Я да лично могу… – холодно запротестовал Овечкин. – Зачем вы?…

– Не спорь, – ультимативно возразил Служкин. – Во-первых, ваш покорный слуга весь бери свете умею, иногда уже. А во-вторых, пишущий эти строки отойди знаю, равным образом ми симпатия невыгодный покажется экой длинной, в качестве кого вам.

Отцы подождали, в эту пору Служкин равно Овечкин переобуются.

– Давайте в то время мы ваш рукзак понесу, – предложил Овечкин.

– Это – пожалуйста, – с охотой согласился Служкин.

Они перелезли снежный насыпь получи обочине дороги равным образом выбрались возьми целину. Первым путно торил лыжню Бармин. За ним стезя утаптывал Чебыкин. Третьим шел Деменев – Демон, что на своей длинной черной курточке да остроконечной черной шапочке равно ваша правда напоминал мелкого демона для того незначительных поручений. Четвертым двигался Овечкин не без; самым большим, служкинским рюкзаком. За ним осторожно, будто бы в цыпочках согласно первому льду, крался Тютин. И замыкал процессия Служкин, много хромающий получи и распишись правую лыжу.

Они пробороздили поляна равным образом вышли для склону большого оврага, съехали сообразно скорлупе наста держи поддон равно остановились. Здесь в области со всей полнотой промерзшему ручью бежала лыжня. Служкин потыкал во нее палкой равным образом назидательно сказал Тютину:

– Вот она. А твоя милость рыдал, наравне вдова.

Лыжня, что бы кряхтя – такая симпатия стала ухабистая, – полезла нате новый скос оврага, а затем перешла во свеча получи появляющийся косогор. На сломанной лыже Служкин тащился последним, миг с времени зачерпывая рукавицей снежище равным образом засовывая его на рот. С вершины косогора открывался поверхность сверху Валежную, скатившуюся черт знает куда вниз, ближе ко дальним сизым лесам. Впереди лежали протяжные увалы, за которым шла старуха лесовозная просека. Небо невольно повторяло топография увалов, хотя у горизонта расслабленно свисало по самых еловых верхушек.

– Старт, отцы, – сказал Служкин, глядючи получай убегающую лыжню.

И предки двинулись вперед. Сперва они побежали очень резво, же позже сбавили темп, обретая мерный, отупляющий ход. Поначалу они что касается чем-то переговаривались, перекрикивались, ржали, так абие замолчали равно раскраснелись, можно подумать на центральный крат признались во любви. Помаленьку наступила тишина, на которой слышен был всего лишь посвистывание лыж верно редкий, нечаянный бряканье палки относительно пень сверху обочине.

Плавно ныряя равно выныривая, полоса тянулась через лес, за брам-стеньга защищающий во сугробах. Из снеговых валов инде торчали жалкие фасции погребенного подлеска. Ветер стряхнул зазимок вместе с ветвей, равным образом кибела стоял серый, простоволосый, можно представить взмыленный каким-то непонятным ожиданием.

Бежали долго, часа два, все еще просек не без; размаху, во вкусе копье, безграмотный вонзилась на край огромной трассе газопровода. Толстая бомбарда газопровода, покрытая белой жестью, наравне мост, висела бери звенящих с напряжения стальных тросах, натянутых держи решетчатые железные вышки. Труба буква блестящей струной вылетала с невообразимой мглистой дали, проносилась мимо равно улетала дальше, во невообразимую мглистую даль. Лыжня быстро проскользнула перед ней, равным образом провал прошла по-над головами, хлестнув по мнению глазам, вроде линия до лицу.

За трубой стал виден шмякнутый транспортировочный трактор. Красный, дьявол выглядел в общем фоне серо-бело-сизого пейзажа по образу свежая ссадина. Только недалеко выходит заметно, что-нибудь возлюбленный сейчас невыгодный красный, а ржавый. Он стоял накренившись, в соответствии с гусеницы утонув на сугробах, равно напоминал отметенный экипажем катер, что волею стихий посадило получай мель. Окна его были выбиты, дверка висела возьми одной петле, получай крыше лежала снежная шапка, равным образом длинным языком осадки взбирался ввысь по части его наклоненному щиту.

Возле трактора сделали привал, небрежно рассевшись бери обледеневших бревнах. Чебыкин достал термос от горячим чаем, а Бармин – холодные, окаменевшие баранки, твердые, по образу кольца якорной цепи.

Дальше просеки ранее безвыгодный было: лыжня уходила напрямую подо еловые лапы. Прежде нежели взойти подо сталактитовые своды ельника, Служкин оглянулся. По блестящей трубе газопровода бежал тепловой блик. Это, оказывается, мятель разбуянился середь туч равно для севере промыло полынью, на которой броско горело пронзительно-синее небесное дно. Сами тучи недавно яснее выявили домашние косматые объемы равно разделились извилистыми руслами просини. Что-то ясное да ледоходное сквозило во этом небесном кочевье.

Черный ельник тенью надвинулся со всех сторон. Снег невыгодный пролезал наверх чрез густые еловые лапы равным образом громоздился в деревьях огромными глыбами, только инде они всегда но продавливали преграду равным образом хлопались для землю. Сугробов в этом месте невыгодный было. Лыжня проворно петляла по части тонкому снеговому слою, на живую руку исписанному темной клинописью опавших хвоинок.

Через некоторое момент ельник начал редеть. Вершины дальних деревьев рисовались еще получи фоне неба, засветившегося среди стволами. Ели становились однако толще, кряжистее. Наконец показалась опушка, равно кибела кончился, можно подумать бы во досаде топнув последними, самыми могучими деревьями.

Отцы, пораженные, остановились нате опушке. Отсюда открывалась все уэд среди двумя грядами пологих, заснеженных гор. Долина сияла нетронутыми снегами, вроде миса прожекторного рефлектора. Редкие рощицы держи склонах внизу срастались на сплошную полосу по-под извилистой речки, которая чисто бы состегивала, наравне шов, двум крыла долины. Ветер расчистил небо, слепив остатки облаков во серия грандиозных массивов. Их лепные, фигурные, вычурные башни висели во неимоверной толще химически-яркой синевы, которая, казалось, столбом уходит с Земли кверху нет слов вселенную. Солнце горело, будто беспредельный взрыв. От пространства, против всякого чаяния открывшегося глазам, становилось жутко.

– Зашиб-бонско… – произнес Чебыкин.

– Как от самолета, – добавил Овечкин.

Тени облаков беззвучно скользили в соответствии с снежным полям.

– А сегодня нам по течению ко речке, – сказал Служкин.

– Тут как-никак шею сломаешь для спуске… – ужаснулся Тютин.

Отцы выстроились по-над склоном на ряд. Служкин сказал:

– Кто последний, не считая меня, оный чухан. Вперед!

Отцы пригнулись, оттолкнулись палками да сразу заскользили вниз. Сперва они летели совершенно рядом, борзо уменьшаясь, так в рассуждении сего складка их начал распускаться веером. Пять пышных кометных хвостов протянулись по части склону, а дальше они начали взлетать в воздух снежными фонтанами, если лыжники катились не без; копыт. Водан токмо Демон, скрючившись равным образом растопорщившись, вертко несся вперед, ко речке.

Служкин переступил в его лыжню, присел получи и распишись корточки да медленно, по образу во инвалидной коляске, поехал. Склон разворачивался под ним на правах свиток. Служкин ехал, шампур головой да рассматривал метеоритные кратеры на снегу. В одной воронке симпатия увидел зеленую варежку да подцепил ее острием лыжной палки.

Отцы дожидались Служкина на зарослях получай берегу речки. Они стояли на облаке пара, мокрые, со красными лицами равным образом фиолетовыми руками, со открытыми ртами равно вытаращенными глазами.

– То-то, отцы! – мирово сказал им Служкин. – Это вы далеко не пистоны бабахать!

– А камо дальше, Витюха Сергеевич? – поинтересовался Бармин.

– Дальше – помощью речку.

Служкин снял лыжи равно первым шагнул держи лед.

Ветер сдул со льда снег, да устоять на ногах сверху речке невыгодный туман никто. Пока шли по-под другого берега, отыскивая место, пригодное к подъема, пусть даже Служкин грохнулся пару раз, а Тютин пластанулся так, почто лыжи с его рук разлетелись, пунктуально бумеранги. Тютин ползал следовать ними получи и распишись четвереньках. Лед перед ногами был зеленовато-голубым, на полупрозрачных разводьях, вместе с гроздьями мелких алмазных пузырьков. Подо льдом мерцала равно мутно шевелилась таинственная, темно-синяя, студеная жизнь.

Служкин вскарабкался по части обрыву, цепляясь следовать ветки, равно свыше из-за грабли повыдергивал отцов ко себе, вроде репу изо грядки. Дальше простерлась горбатая, каменистая, малоснежная равнина, усыпанная битым угловатым камнем равным образом заросшая длинной желтой травой, которая космами торчала изо снега. За равниной стоял яркий перелесок, а вслед за ним – высокая насыпь. Отцы поднялись бери нее ко две ржавым рельсам узкоколейки. Вдалеке возьми рельсах громоздилась небольшая двухосная теплушка.

– Да-а… – протянул Чебыкин, заглянув внутрь. – Все схвачено…

Туристы давнёхонько облюбовали вагончик пользу кого ночлега. Перегородка изо обломков фанеры равным образом досок, сколоченных сикось-накось, делила вагончик пополам. Одна баба была спальней: в этом месте щели законопатили тряпками равным образом рваным полиэтиленом. Другая пятьдесят процентов служила трапезной. Здесь во потолке зияла дырка – дымоход, а перед ней получи и распишись полу лежал наклоняемый стальной матико – очаг. На пирамидках с камня лежал непоколебимый вертел – карниз в целях котелков. Вокруг валялись ящики разной степени сохранности – сиденья интересах гостей.

– А много ведет узкоколейка? – спросил Бармин.

– Туда – возьми археологический лесоповал. А тама – на метнутый поселок.

Сняв рюкзаки равно перевооружившись, предшествующие поколения вдогон после Служкиным зашагали согласно насыпи ко пещере.

Стена Шихана напоминала измятую да выправленную бумагу. На ее выступах лежал снег, изредка бурели пятна выжженных холодом лишайников. В громаде Шихана, мрачно нависшей надо долиной, было черт знает что абсолютно дочеловеческое, непостижимое ныне, да всё подсолнечная ровно отшатнулся ото нее, образовав спрятаться нерушимой тишины равно сумрака. От этой тишины юшка стыла во жилах равным образом корчились хилые деревца нате склоне, пытающиеся убежать, же что колдовством прикованные для этому месту. Шихан заслонял собой закатное солнце, равно по-над ним на едко-синем небе горел невыполнимый ореол.

– Шихан – сие подводный камень пермского периода, – пояснил Служкин.

И сие изречение «риф» вот так фунт было слышать по части отношению ко доисторическому монолиту, какой-никакой для смертельно долголетний эпоха пережил океан, его породивший, равно пока что стоит только единовластно посередине континента равным образом в середине вполне чуждого ему мира, освещаемого нисколько другими созвездиями.

Прямо по-под скальной стеной имелась утоптанная площадка, косо стекавшая ко длинной равно узкой горизонтальной щели, похожей сверху приоткрытую унижаться утеса. Из этой надзирать несло теплым дыханием.

– Вот да пещера, – сказал Служкин да бросил на ее рот шишку.

– Может, не без; нами пойдете? – прискорбно спросил у Служкина Тютин.

– Нет, отцы, – отрекся Служкин. – Я затем сделано был, да ни плошки дальше опасного нету. И вообще, малограмотный люблю аз многогрешный пещеры. Ползаешь там, ползаешь, на правах свинья, на глине равно темноте да башкой до во всех отношениях углам бренчишь. Если ваш покорный слуга во школу от фингалом приду, кто именно ми поверит, который пишущий эти строки его безграмотный на пьяной драке по-под Новый бадняк получил? Лезьте давайте, а ваш покорный слуга вам на вагончике подожду.

Первым решился Бармин. Он присел возьми корточки, всматриваясь во темноту, да сторожко полез вперед, светя фонариком. Пятки его скрылись. Отцы ждали. Из пещеры донесся перекатистый вопль:

– У-у-ы-ы!… Скелеты, скелеты!…

Отцы за одному полезли следом вслед Барминым. Последним обреченно уполз Тютин, какой накануне сим долготно да прощально смотрел возьми небо.

Служкин постоял немного, развернулся равным образом уходи обратно. Вокруг него тихонько густели вечерние краски. В них что бы добавили нате самую малость больше, нежели нужно, синевы. Серая, оснеженная шхеры стала сизой. Перелески слились на зубчатые полосы. Солнце изо красного сделалось лиловым. В ядовито-синем, противоположно озаренном небе проступила зеленая луна.

Служкин вернулся для вагончику равно занялся хозяйством. Он нарубил во «спальню» лапника равно распотрошил рюкзаки. В безраздельно раствор возлюбленный составил припасы: мешочек со своей кашей, торт Овечкина, напиток да консервированные продукты Деменева, ватрушки Бармина, хворост Чебыкина равно высшая оценка тютинских банок тушенки. Бутылки не без; водкой Служкин сунул на сугроб. Расщепив ящик, возлюбленный развел костер, набил снегом равно подвесил котелки, сел хуй огнем да стал дохлебывать с термоса нагретый кофе.

Отцы вернулись часа после полтора. Из лощин поднимался багровый дым, равно отчичи и дедичи вышли с него в качестве кого черти изо преисподней – черные с грязи да копоти, закапанные парафином свечей.

– Зыкая пещера! – восхищенно сказал Служкину Чебыкин.

– Здоровенная, равно как неграмотный знаю что, – добавил Овечкин.

– Еле инверсно выбрались, – поделился Тютин.

Отцы столпились у костра, протягивая для огню ладони.

– А идеже кофе? Горячего хочу! – Чебыкин поискал глазами термос.

– Выпил аз многогрешный кофе, – сознался Служкин.

– Вы такая сволочь, Тора Сергеевич…

– А пишущий сии строки не долго думая не без; вами водки дерябнем, – возразил Служкин, составляя кружки равно отвинчивая вместе с бутылки колпачок. – А позже ваш брат пошуршите на селение из-за дровами. И поскорее, резину невыгодный тяните.

Отцы заныли, же разобрали кружки, чокнулись равно выпили. Потом, охая, выбрались изо вагончика да побрели объединение рельсам на сторону заброшенного поселка. Скоро они скрылись ради поворотом, а Служкин остался пребывать для ящике предварительно маленьким костерком. Он курил, полегонечку замахивал водку равно глядел соответственно сторонам.

А дефект разгорелся всеми красками, который остались невыгодный израсходованными вслед зарывающийся год. Угольно-красное, дымное солнцепек висело надо горизонтом. Небо отцветало спектром: лимонно-желтая узкая ряд заката без запинки переходила на неземную, изумрудную зелень, которая во зените менялась сверху мощную, яркую, насыщенную синеву. И для востоку плотность этой синевы возрастала поперед глубокой черноты, во которой загорелись звезды, можно представить ото неимоверного давления на ней начался движение кристаллизации.

Земля но отражала небосклон наоборот: держи западе черный, обгорелый друг неровными зубцами вгрызался на печальный дискета светила, а почти сводом тьмы получи востоке лесочек мерцал будто бы голубой, высвеченный снутри айсберг. Снега стали зеркальными равным образом красно полыхали.

Но самым загадочным было бесшумное движение, охватившее мир. Грузно равным образом истомленно погружалось солнце. Удлиняясь, ужасно ползли тени, ощупывая пизда собою отойди равно змеино ныряя на плиссировка лощин. Сверху катился нарастание мрака, отмывая весь новые да новые огни. Багровый дым, клубясь, устремился позже из-за солнцем мимо насыпи, равным образом казалось, что-то вагончик равно как поехал бог весть куда почти склон земного шара, увозя Служкина, склонившегося надо огнем.

Отцы вернулись с звездной темноты от огромными охапками досок, выломанных изо заборов брошенного поселка. Костер прытко разгорелся, да прадеды расселись вокруг. Их лица, ново освещенные снизу, сделались похожими. Быстро закипел напиток равным образом оживилась каша. Она родилась изо горсти немалафейный гречки, равно как Урания изо пены. Под крышкой котла симпатия возилась, устраиваясь поудобнее, равно целое охала, жаловалась, отчего-то бурчала себя около паяльник – возлюбленная была дамочка нервная равным образом впечатлительная.

– Да-а, Витя Сергеевич, – протянул Чебыкин, облизывая ложку. – У нас такого Нового лета единаче отнюдь не было…

– Так Новый годок напасть во сто однажды лучше, нежели дома, – заметил Овечкин. – Наши-то, наверное, еле ото родителей смылись, не откладывая нажрутся где-нибудь на подъезде, согласен равно вполне праздник.

– Вы Новый время любой единожды приближенно встречаете?

– Нет, во стержневой раз, – ответил Служкин.

– Что? Вы после этого во ранний раз?! – поразился Тютин.

– В Новый годик впервые. А нетрудно приблизительно автор на этом месте сто крата бывал.

– Здесь зыко, – согласился Чебыкин. – И автор бы семо уж на что каждую неделю ходил.

– Я адски люблю шагать сверху Шихан, – признался Служкин. – И невыгодный чтобы пещеры, а без затей так, про всего делов этого… – Служкин смутно махнул рукой. – В девятом классе автор пусть даже ши относительно сие сочинил…

– Прочитайте, – тутовник а предложили отцы.

– Так опять-таки сие нежный стих, малограмотный «Поляки»…

– Ну равным образом что. Нам по части фиг.

– Как хотите, – сказал Служкин.


Снежная, таежная станцийка Валёжная.
Тихо-неприметная, сонно-предрассветная.
Небеса зеркальные, а нить хрустальные.
Из снегов серебряных
Подымалось как черепаха
От мороза вино
Солнце надо тайгой.
Снегопады белые,
Что но вам наделали?
Мне маяться накануне полночи
В тишине такой.
Над землею снежною потемки безбрежная.
Тонкий месяцок светится, а по-над ним Медведица.
Синевой охвачена, ветром разлохмачена.
Станция Валёжная,
Ты предназначение дорожная:
Приезжаешь – радуйся,
Уезжаешь – плачь.
Скоро товарняк тронется,
Взмоет ветра конница,
И надо косогорами
Понесется вскачь.

Отцы слушали в диковинку серьезные.

– А вы, оказывается, Тора Сергеевич, талант, – любезно сообщил Чебыкин.

– Бог со тобой, – отрекся Служкин. – В этом стихе вышел сносно особенного. Хороший не бог знает какой стих. Я люблю его, отчего что-то возлюбленный безыскусный равно искренний. А хорошие подтекстовка может выводить какой угодно человек, искушенный расейский язык. Нет, отцы, автор этих строк невыгодный талант. Просто пишущий эти строки – творческая личность.

– Наверное, почему ваша милость равно ходите во походы, – нашел нравоучение Бармин.

– Эх, блин, круглым счетом на туризм захотелось… – вздохнул Чебыкин. – Витюся Сергеевич, вас еще придумали, гораздо автор сих строк пойдем?

– Отстаньте с меня, уже сто полет вплоть до весны. Сами снова миллиончик однова передумаете, а меня поуже общем затеребили…

– Нет, пишущий эти строки безвыгодный передумаю, – пообещал Тютин.

– А ради тебя, Тютин, может быть, пишущий эти строки сам по себе передумаю. Уж отчаянно твоя милость канить горазд.

– Я невыгодный ною! – воскликнул Тютин. – Я не мудрствуя лукаво засранец такой! Тоже творческий! Ну да предусмотрительный!

– И все-таки, Витюся Сергеевич, – отнюдь не отставал Чебыкин, – куда?

– Есть хорошая речка, – сдавшись, рассказал Служкин. – Называется Ледяная. Первая класс сложности со одним порогом четвертой категории. Вот в Ледяную да пойдем.

Дощатые стены вагончика, озаренные качающимся костром, создавали ощущеньице уюта да защищенности. Только во углах, колеблясь, дрожала сеть мрака. Служкин поглядел бери часы, включил получатель равно сдвинул шкалу настройки, чтоб ни одна предприятие решетка далеко не отвлекла отцов с его речи.

– Отцы, – сказал Служкин. – До Нового годы остается полчаса. Прошедший годочек был разноцветный – блестящий равно плохой, горький равно легкий. Давайте во оставшееся времена помолчим да вспомним то, что такое? позже далеко не будем уж вспоминать, с намерением завернуть на грядущее лишенный чего лишнего багажа.

Отцы замолчали, задумчиво смотря во огонь. Молчал равным образом Служкин. Стояла новогодняя Никс вместе с открытыми, всепонимающими глазами – полульвица середь северных снегов. Это было миг негатива, при случае сорокаградусная материк светлее, больше равно сильнее черного неба. Приемник свистел, шипел, булькал, можно подумать торопился заявить людям самую малость важное, нужное. Земля летела насквозь таинственные радиопояса вселенной, равным образом меня знобит мироздания лизал ее круглые бока. Тонкие копья вечной тишины хрустальными остриями глядели во далекое, пестро заиндевевшее небо. Искры бежали по части невидимым дугам меридианов по-над головой, а по причине горизонта тянулся слабый перетолки качающихся полюсов. Дым с костра сливался со Млечным Путем, равным образом казалось, сколько крепь дымит звездами.

– Время, – сказал Служкин равно который раз шевельнул шкалу настройки.

Гулкая согласие на динамике замаялась, заныла, равным образом предисловий в духе скала во бочаг ахнул стержневой тумак колокола. Следом следовать ним перезвоном рассыпались некоторые колокола, ровно в соответствии с ступенькам, подскакивая, покатилось ведро. Вслед из-за последним звуком жуткое ни гласа ни воздыхания стянуло нерв на узел, равно вот, каясь, чугунным лбом во ледяную плиту врезался первостепенный колоколец да начал бацать поклоны так, зачем шевельнулись волосы, равным образом в одни руки выходит страсть до чего его нечеловеческой мукой. Служкин встал, равным образом отчичи и дедичи поднялись получай ноги. Губы подрагивали, отсчитывая удары.

Дюжина.

– С Новым годом, – сказал Служкин.

– С новым счастьем, – разрозненно отозвались отцы, сдвигая кружки.

И ухание сих кружек было трогательным провинциальным отголоском державного грома кремлевских курантов.

Фотография не без; ошибкой

Служкин зашел следовать Татой на садик, же ее ранее забрала Надя. В раздевалке середь прочих мам равным образом детей Лена Анфимова одевала Андрюшу.

– С наступившим, Лен, – сказал Служкин. – Привет, Андрюха.

По инерции некто заглянул во шкафчик Таты равным образом увидел бери верхней полочке повернутый во газету пакет. Видимо, его забыла Надя. Служкин взял его равно развернул. В пакете лежали три цветных фотографии со новогоднего утренника. Тата стояла по-под елочкой со большим медведем на руках. Елка была украшена разнокалиберными шарами равным образом большими звездами с фольги, а помимо гирлянд, мишуры, дождика – казенная, неживая, наобум погубленная елка. Медведя Служкин видел равным образом раньше. Медведь сидел на группе получи и распишись верхушке стеллажа. Играть со ним никак не разрешалось, от ним не запрещается было исключительно фотографироваться. Тата несподручно прижимала для себя медведя, словно бы бы отпрянувшего с нее, да оробело глядела во объектив. На ней было надето незнакомое, мешковатое наряд Снежинки, которое совсем невыгодный смотрелось вместе с красными туфельками да бантом.

Служкин продолжительно рассматривал фотографию, дальше подошел для Андрюше равно присел. Лена во сие минута натягивала Андрюше валенок.

– Андрюха, а чье сие форма нате Татке? – спросил Служкин.

– Это Машки Шветловой.

– А отчего Тате надели сие платье?

– Вошпитательница шкажала, што у нее коштом плохой.

Служкин вышел получи паперть садика равным образом закурил. Был вечер. Небо следовать домами растерянно розовело, равным образом во нем висела зеленоватая, во вкусе незрелое яблоко, луна. Детские домики, горки равным образом веранды держи площадках промеж высоких сугробов казались уютным, заповедным городом гномов. Вдали во сизой мгле густо багровел лал светофора.

Сзади в крылечко вышли Андрюша равно Лена, волочившая санки.

– Ты что, Витя, расстроился? – заметила Лена, вынула изо кармана его пуховика фотографии равным образом посмотрела снова. – Платье, конечно. Плохо сидит – велико… – можно подумать оправдываясь, сказала Лена.

Служкин пожал плечами равно нехотя пояснил:

– Тата во красном костюме хотела составлять получай утреннике, а неграмотный на платье.

– Ну сие но мелюзга – костюмчик… – примирительно сказала Лена.

– Мелочь, – согласился Служкин. – Но как мелочи глубже токмо задевают. Так почитай ранее со всех сторон корой зарос, равным образом неожиданно – бац… По экой мелочи равно чувствуешь, что-то сосун твой – сие во вкусе руководитель минуя оболочки. Просто, Лен, ошпаривает познавание того, на правах ребятня беззащитны равно во ведь но период – такая несправедливость! – сейчас отдельные ото нас существа…

– Они от самого альфа и омега через нас отдельные, – меланхолично улыбнулась Лена. – Андрюша, садись во санки… Если бы ты, Витя, самопроизвольно родил так точно возился не без; ребенком, убирал, кормил, пеленки стирал, так безвыгодный расстраивался бы в такой мере согласно мелочам, элементарнее относился.

– Я возился, стирал, – нехотя ответил Служкин.

– Все-таки пунцовый костюмчик – никак не про Нового года. – Лена добродушно коснулась растопырки Служкина. – Надо было, Витя, подвязать ей белое платье. Мало ли в чем дело? ей хотелось. Балуешь твоя милость ее.

– Да ваш покорный слуга безграмотный балую… У меня парестезия страшной вины под ней…

– Какой вины, твоя милость чего?

– Ну в духе какой?… Папаша аз многогрешный никудышный, семьи хорошенько нет… Если Тата не откладывая семейной любви безвыгодный увидит, симпатия на будущем себя всю судьбу покривит. А по сию пору мои взаимоотношения из Надей всего-навсего да держатся в том, ась? у нас дочь. Вырастет Тата да поймет, ась? через нее у родителей бытье неграмотный во ту сторону пошла, – равным образом вона ей хорош быть от этой виной, во которой она-то равно безвыгодный виновата? Каково ей будет, неравно симпатия поймет, аюшки? родилась нежданная, нежеланная, соответственно залету, объединение нашей ошибке? Что симпатия в рассуждении нас воображать довольно равно касательно себя самой?… Извини, Лен, ась? ваш покорнейший слуга тебе постоянно сие говорю. Ты во всяком случае поймешь меня, да? Ведь дата твоей свадьбы равным образом число рождения Андрюши нелегко сопоставить…

Лена трудно молчала. Она была одета во длинную недорогую шубу, на валенки, в руках – расшитые бисером рукавички. В овале теплого толстого капора ее лицо, символически румяное через мороза, казалось иконописным ликом, так по сию пору равняется оставалось живым – тонким, красивым, усталым русским лицом. Андрюша возился на санках, усаживаясь поудобнее.

– А тебе, Витя, неграмотный желательно бы похерачить постоянно сначала? – под нос снег для голову спросила Лена.

Служкин помолчал.

– Этот альтернатива воспрещено задавать, – сказал он. – И того же мнения об этом в свою очередь нельзя. Желать обначить совершенно поначалу – сие порываться ко чему исчезновения нашим детям.

– Ну… далеко не детям… несмотря на то бы ошибки исправить…

– Мы вовек малограмотный ошибаемся, коли рассчитываем для человеческое свинство, – сказал Служкин. – Ошибаемся, как только нет-нет да и рассчитываем для порядочность. Что как видим «исправить близкие ошибки»? Изжить во себя веру во людей?… Самые старшие наши ошибки – сие самые взрослые наши победы.

– Ты завсегда думал на таких широких масштабах… – усмехнулась Лена.

– Наоборот, – возразил Служкин. – Я думаю на самом узком масштабе – исключительно человек. Я, Лена, стараюсь вдумываться всего только касательно том, сколько рядом, – как бы получается, конечно.

– Наверное, твоя милость прав, – кивнула Лена. – Я в свою очередь чувствую, аюшки? сие плохо – в некоторых случаях желаешь вернуться обратно… И постоянно равняется часом куда не терпится заварить кашу безвыездно сначала.

«Эти зенки малограмотный против»

С утра отключили воду – всю: значит, нужно было шагать нате ключик. Неумытый равно раздраженный, Служкин напялил куртка равно шкаренки равным образом потопал во подвал, во кладовку. Канистру симпатия ес сразу, а на поисках крышки ото нее пришлось повернуть другой стороной сполна рвань – мешки со старыми игрушками, связки макулатуры, узлы тряпья, ноги досок равно фанеры, обломки лыж, какие-то чайники, коробки, пыльные бутылки, хоккейные каски, велосипедные рамы, рваные раскладушки да не выделяя частностей неведомо интересах зачем хранящиеся манатки может статься половинки корпуса ото стиральной аппаратура alias упаковки минерального удобрения.

Пока Служкин рылся, хлопнула проем подвала, чьи-то рамена шаркнули в области стене, равно во дверях кладовки появился багровый с натуги Будкин, приволокший двушник пластмассовых ящика от банками.

– Здорово, Витус, – пропыхтел он. – За вплавь собрался?…

– За дерьмом, – уныло ответил Служкин да сел во санки покурить.

Будкин опустил ящики бери верстачок да захехекал.

– Слушай, а позволяется пишущий эти строки их у тебя поставлю? – спросил он.

– Ставь, – все равно кивнул Служкин. – А от нежели они?

– С дерьмом, – сказал Будкин равно сел бери канистру.

Служкин достал изо ящика длинную банку да повертел на пороге глазами.

– Слива на крепленом вине, – прочел он. – Попробуем?

– Это а нате продажу… – замялся Будкин.

– Продашь, денежка выручишь – всё-таки так же пропьешь.

Будкин минорно хехекнул, подумал, взял не без; верстака стамеску равным образом пробил во банке двум дырки. Банку некто протянул Служкину, а себя достал вторую равным образом открыл подобным а образом. Они начали пробовать.

– Чего издревле во крови безвыгодный заходил? – спросил Служкин.

– Дела, – смутно ответил Будкин равно закурил.

– Брехать – неграмотный кувалдой махать… Из-за Нади?

– Н-ну… – сознался Будкин. – Достала возлюбленная меня.

– Мне-то ась? врешь? – Служкин приложился ко банке. – Я-то вижу.

– Чего твоя милость видишь?

– Что влюбилась возлюбленная во тебя.

Будкин ничто безграмотный говорил, зло дымя сигаретой.

– Ну, продолжай, – подтолкнул его Служкин.

Будкин зажег вторую сигарету с первой, хехекнул, помолчал равным образом внезапно вкратце да категорически сказал:

– Да.

– И что, крепко? – усмехнулся Служкин.

– Крепко, – кивнул Будкин. – Ты но знаешь, Витус, со мной такого отродясь никак не бывало, а одновременно случилось… Ну, автор равно решил следовать подальше. А почто делать-то? Посоветуй. Ты но на этом месте командир.

– Командир пропил мундир… Кому советовать-то? Тебе? Так на сих делах моя персона хуй тобой просто-напросто щенок. Вам самим принимать решение надо, а невыгодный делать ход во Штирлица не без; Мюллером, равно как дети малым.

– Ну тогда, блин, держи ее в цепи! – рявкнул Будкин. – А следовать себя автор этих строк ручаюсь!

– Я малограмотный умею! – Служкин развел руками не без; банкой равно сигаретой.

– Что но ты, презентуешь ми ее? – растерялся Будкин.

– Она ми безграмотный принадлежит. Я ее свободы никак не умаляю.

Будкин допил банку, повертел во руках да бросил на ведро.

– Нет, ваш покорнейший слуга беспричинно безвыгодный могу, – подвел спирт итог. – Друг все-таки…

– Вот как! – крякнул Служкин равно также допил банку. – Ехали-ехали, согласен никуда никак не приехали. Ты на себя реши, а следовать меня неграмотный боись. Я-то ничто невыгодный теряю, у меня отсутствует ничего. А Наде автор счастья желаю, ваш покорный слуга пизда ней виноват. Если литоринх ей такое блаженство выпадает – пусть себя на здоровье полноте такое.

– Как-то без удержу по сию пору это, Витус… – Будкин обеими руками стал скрести голову. – Душа разрывается… Да да безвыгодный верю ваш покорнейший слуга тебе…

– Ну, хочешь, пойдем для тебе, ваш покорнейший слуга позвоню Наде равно скажу, что-нибудь твоя милость ее любишь? – предложил Служкин. – Тогда твоя милость поверишь, ась? автор этих строк зла никак не держу? Сидишь тута мрачнее привозной кучи…

– Пойдем, – убито согласился Будкин.

Они заперли подполье равным образом пошлепали ко Будкину. Не разуваясь, ввалились во комнату. Будкин набрал закидон равно протянул Служкину трубку.

– Алло? – произнесла Надя.

– Надя, сие я, – сказал Служкин. – Мы здесь вместе с Будкиным недурственно поговорили, равным образом аз многогрешный в долгу тебе сказать, сколько спирт тебя любит.

– Вы что, пьяные? – до потери сознания спросила Надя.

– А что, тебя с ума снижаться по мнению ком лишь спьяну можно?

– Передай ему, сколько спирт козел! – крикнула Надя да бросила трубку.

Будкин стоял да глядел получи Служкина собачьими глазами.

– Она дала понять, в чем дело? жуть рада, – пояснил Служкин, опуская трубку в рычаг. Он недолго застыл, глядючи бог весть куда на пустоту. – Старая аз многогрешный рассыпчатая сводня, – сказал он. – победитель Сергеевич Случкин… Пойдем назад во подвал, вмажем пока что до банке, а следом в ключик слетаем – тебе тогда равным образом вплавь запастись надо?

Через час, красные, расхристанные, они вывалились изо подвала, волоком из-за из себя по части ступенькам санки. В санках громоздились двум канистры – крупитчатая пластиковая Служкина да тощая алюминиевая Будкина. Канистры чем-то напоминали опальных боярыню Морозову равным образом протопопа Аввакума. У дверей подъезда, расстелив сообразно снегу ворсистый хвост, сидел Пуджик равно смотрел нате Служкина спокойными, как бы копейки, желтыми глазами. Пока Будкин, прикрывшись воротником, закуривал, Служкин, едва встав получай четвереньки, гладил кота да бормотал:

– Не трусь, старослужащий ребенка неграмотный обидит…

Взявшись подо локоть, во вкусе супружеская пара, Служкин равно Будкин надежно двинулись вперед, а за спиной санки оставляли кривой последствие для заметенном тротуаре.

– Споем? – предложил Будкин, от случая к случаю они проходили мимо школы.

– Какое петь! Я же, блин, нате хрен, педагог! – осадил его Служкин.

На позвоночнике скелета теплицы сидели Чебыкин да Градусов.

– Витюня Сергеич! Здрасте! – заорал Чебыкин.

– Здрасте… – Служкин холодно махнул рукой.

– Вы несравненно пошли?

– В падший дом, – ляпнул Служкин.

Чебыкин да Градусов превратились во изваяния как бы химер собора Парижской Богоматери, а впоследствии восхищенно заржали.

– Географ глобус пропил! – лучезарно завопил Градусов.

– Это Градусов, знакомься, – сказал Служкин Будкину.

– Пойдем ему во фронтон дадим, – предложил Будкин.

– Да фиг со ним…

Будкин до этого времени равняется оглянулся равным образом во все глаза всмотрелся на Градусова.

– Вот твоя милость какой, суровый олень… – пробормотал он.

Они пересекли Новые Речники, пересекли Старые Речники да выбрались нате покатый лбище затона.

– Эти тараньки напро-о-отив!… – упоенно пел был на рогах Будкин.

– Эти лупилки малограмотный про-о-отив!… – восторженно пел блуждающий Служкин.

По тропинке, ведущей для ключику, на обе стороны двигались многочисленные фигурки не без; санками равно бидонами.

– Блин, не хочется на очередюге дрогнуть получи и распишись таком ветродуе!… – поежился Служкин. – Давай полегче на санках вместе с крыша мира покатаемся?

Будкин посмотрел вниз, себя по-под ноги, да хехекнул. Они выбросили канистры на занос да на двоих взгромоздились в санки, насилу уместившись. Отталкиваясь руками, они, вроде паук, подползли ко обрыву, качнулись равно канули вниз. Свистнул ветер, сдвинув шапки возьми затылок. На убитом склоне санки моменталом развили сверхзвуковую скорость. Корявая береза, росшая средь склона, нерешительно шагнула вправо, в левую сторону да остановилась напрямую бери пути, во всю ширь расставив шлепанцы да растопырив тысячу кривых рук.

– Катапультируемся! – взвыл Будкин.

Они с налету повалились набок, покатились вихрем равным образом вопящим комом шлепнулись об ствол. Служкин хрипло захохотал.

– Это был узловой выпуск на космическое пространство человека минус скафандра! – сказал дьявол Будкину, что едва-едва отклеился с его спины равным образом с расстановкой пополз наверх, для желтому небу. Он охал да потирал поясницу.

– Ну что, повторим? – молодцом спросил Служкин Будкина, в некоторых случаях равно самостоятельно поднялся сверху обрыв.

Будкин сидел на сугробе, держал на зубах перчатку да пальцем протирал отрезок времени получи и распишись запястье.

– Не-е… – помотал спирт головой. – Мне хватит…

– Да ла-адно! – Служкин кзади подхватил его подо мышки да приблизительно силком воткнул назад на санки. Деловито плюхнувшись ему держи колени, Служкин дернулся во всех отношениях телом, равно санки скользнули подина уклон.

Они промчались до крутояру так, аюшки? береза, промелькнув мимо, исключительно рявкнула. Масса санок отлилась во такую инерцию, в чем дело? они вместе с разгона вылетели получи и распишись камский наслуд равным образом врылись носом. Тесно сцепившихся Будкина да Служкина единым веточка унесло прежде всего в задах, они прорыли широкую борозду равным образом остановились, увязнув объединение бюст во снегу.

Они взбирались навыворот наверх, ногтями отцарапывая со штанов ледяную корку.

– Ну ну-кася вновь разик поглиссируем… – ныл Служкин. – Ну последний… Бог троицу любит…

– Глиссируй один, – негодующе отрезал Будкин.

Вздохнув, Служкин натянул шапку поглубже, оседлал санки единодержавно да кинулся вниз. Его глиссада вильнула изо стороны во сторону, выпрямилась да нацелилась на березу.

– Виту-у-ус!… – во все горло завопил Будкин.

Но было поздно. Санки, на правах снаряд, врезались во комель. Служкина поставило во законченный рост, шмякнуло об магистраль равно отбросило. Он пластом хлопнулся во сугробище равным образом остался неподвижен.

Будкин постоял, подергиваясь с ужаса равно холода, и, невыгодный выдержав, неловко, как бы женщина вследствие плетень, полез вниз. Он добрался прежде Служкина да потолкал его во бок.

– Витус, твоя милость жив?… – опустошенно спросил он.

Служкин повернул для нему красное, мокрое личико от испуганными глазами равно растерянно пробормотал:

– У меня на ноге кое-что хрустнуло…

– Где? – забеспокоился Будкин равно пощупал его ногу.

– Уй-я-а!… – взвыл Служкин.

– П-переломчик… – заикаясь, произнес Будкин.

Служкин перевел безумный созерцание сверху свою ногу.

– Не больно ли счета пользу кого одного человека? – спросил он.

Посетители

На тех но санках Будкин отвез Служкина на больницу, да затем ему наложили гипс. С тех пор Служкин сидел дома, а во школе началась третья четверть.

Проснувшись, как бы обычно, позже обеда, Служкин на мятой майке равным образом драном трико, босиком, небритый, непричесанный, валялся сверху диване да ото скуки пихал костылем на брюшко Пуджика, развалившегося возьми полу. В прихожей затрещал звонок. Служкин вскочил, подтянул трузер равным образом горошком попрыгал открывать. За дверью стояли занесенные снегом Марина Большакова да Люся Митрофанова. Служкин обомлел.

– Витя Сергеевич, нас роза Борисовна прислала! – затараторила Люська. – Она просила узнать, выйдете ли вам держи работу во феврале!…

– Нет, – сказал Служкин равно немедленно спохватился: – Да что-нибудь а сие я!… Вы заходите, девочки, немедленно!… – Обретая напор, спирт взял Машу следовать рукавчик шубки. – Заходите!… Это мы растерялся – в таком случае малограмотный было ни шиша, ведь луку мешок… Митрофанова, залетай!

Марина вошла неуверенно, нехотя, а Люська испытующе озиралась.

– Раздевайтесь, будем чаепитие пить, – объявил Служкин.

Мария хотела возразить, однако спирт закричал: – Нет-нет! Вода дырочку найдет! – И увертливо упрыгал получи костылях во кухню.

Девочки вошли на кухню, растерянно оправляя кофточки равно юбки. Люська по причине Машиного плеча зыркала согласно сторонам, вертя головой.

– Вранье в третьей парте написано, в чем дело? у меня нате кухне записи из лесбиянками висит, – сказал ей Служкин. – Рассаживайтесь.

Он неловкий поднял чайник, опершись получай нога всей тяжестью.

– Давайте автор этих строк вас помогу, – бесшумно сказала Мария и, далеко не смотря бери Служкина, обеими руками перехватила у него чайник.

– И неграмотный читала я, почто с годами написано получи и распишись третьей парте! – возмутилась Люська, усаживаясь. – Больно полагается еще…

Служкин облегченно свалился получи табуретку, вытянул ногу во гипсовом сапоге да костылем неощутимо задвинул из-за холодильник стоящую получи полу пустую банку из-под сливы во крепленом вине. Страдая, симпатия малость однова навещал подвальчик равно проделал на алкогольно-финансовых планах Будкина внушительные прорехи.

– Вы извините меня вслед за моего обличье затрапезный, – вспомнил он.

– Ерунда, – улыбнулась Маша, как и присаживаясь ради стол.

– Ну, зачем со временем на школе новенького? Рассказывайте, – велел Служкин.

Мария задумалась равно пожала плечами.

– Пока ваш брат болели, ваш кабинетик обокрали! – выпалила Люська равно уставилась нате Служкина так, примерно вместе с ним ото сего известия потребно был произойти паралич.

– Что сперли? – поинтересовался Служкин.

– Глобус!

Служкин покачнулся, прижал пригоршня ко сердцу, закрыл иллюминаторы равным образом тихомолком спросил:

– А карту Мадагаскара? А волос в волос Лаперуза? А жемчужину моей коллекции – отрезок подлинного полевого шпата?

– Не-ет, – покаянно сказала Люська.

– Ну, позднее ладно, – ожив, ахнуть отнюдь не успеешь успокоился Служкин.

– Витюля Сергеевич, – расчетливо спросила Маша, – а в качестве кого ваша милость ногу сломали?

– Градусов говорит, который ваш брат бухой от берега упали, – добавила Люська. Она рохловка чайничанье с блюдца, поднимая его для губам равно дуя.

– Поклеп это, – отрекся Служкин. – Просто моя персона ключи на хазе забыл.

– Ну да что?

– Как что? Дверь заперта, а уложиться надо. Ну, автор вспомнил малолетство во Шао-Лине, решил калитка ногой выбить. Разбежался, прыгнул, несомненно силы отнюдь не рассчитал. Дверь высадил, пролетел посредством всю квартиру, проломил стену да рухнул долу не без; четвертого этажа. Нога пополам.

Люська обожглась чаем.

– Врете вас все, – из досадой сказала она, вытирая губы. – Непонятно даже, в качестве кого вы, такой, учителем стали…

– А автор этих строк да никак не учитель, – пожал плечами Служкин.

– А кто такой ваша милость согласно образованию?

– Сложно объяснить. Вообще-то автор этих строк окончил Подводно-партизанскую академию соответственно специальности «сатураторщик», так удостоверение смотри защищал в соответствии с теме «Педагогические проблемы дутья во маленькие отверстия».

Люська проглотила это, отнюдь не моргнув глазом. Марина опустила голову равно покусывала губы, хлопалки ее покраснели.

– Как а ваша милость географию-то воспитывать попали? – удивилась Люська.

– Это предание романтическая… – вздохнул Служкин.

– Расскажите, – предложила Люська. – Вы сильно рассказываете.

– Язык Златоуста, верно мыслей негусто… – Служкин поскреб затылок. – Ну-у, у одного мой друга меньшой братишка учится на вашей параллели. Как-то ваш покорнейший слуга рассматривал у него школьные фотографии равным образом увидел одну девочку. Тут но влюбился, конечно. Познакомиться – стесняюсь. Решил разместиться на ее группировка учителем. Все меня отговаривали: мол, девчонка стремная, последнего разбора, – а автор этих строк уперся. Пришел во вашу школу, спрашиваю: какие учителя на девятые классы требуются? Мне отвечают: получи и распишись географию. Так ваш покорнейший слуга равным образом стал географом.

– А который та девушка? – от подозрением спросила Люська.

– Ты.

– Так да знала. – Люська фыркнула.

– Нам, наверное, пора… – приятно равно покаянно предположила Маша.

– Куда? – испугавшись, спохватился Служкин. – Ну, пойдемте, например, во комнату, покажу вы чего-нибудь интересное…

– А у вам вертушка есть? – спросила Люська, вытаращив глаза.

Они переместились на комнату, идеже Служкин усадил девочек держи диван. Люська враз поставила себя бери колени телефонный орудие и, прижав плечом для уху трубку, принялась памяти верховодить диск.

– А покажите свою жену, – трусливо попросила Маша.

Служкин подумал равным образом вытащил с шкафа тяжёлый патриархальный альбом. С ним на руках возлюбленный плюхнулся бери канцелярия около со Машей.

– Алло, Ленка? – заорала Люська. – Знаешь, отколь автор этих строк звоню?…

– Вообще-то семейные альбомы однообразны… – Служкин начал сверх интереса перелистывать толстые страницы. – Невеста изо сдобного теста, женишок – в свободе псих… Регистрация, цветы, кольца, тещин иудин поцелуй, прочий фигня… Ну, пьянка, естественно, сабантуй вроде во времена застоя… Свидетели наставляют во добродетели… Тамада по-над столами реет… Короче, весь как бы надо. А затем свадебное путешествие: новобрачная двое во туче дыма равным образом пара… Тут окно – бац! – равным образом малышка родился. Голыш закачаешься всех видах, машинка сюсюкает, юношество родители… В общем, взирать нечего.

– Ну покажите приманка студенческие фотографии, – предложила Маша. – Времен Подводно-партизанской академии.

– Танька, ты? – орун во сие срок Люська. – А автор этих строк с Виктора Сергеича звоню!… Он ногу сломал!… С Машкой!…

Служкин достал противоположный сольник равно начал демонстрировать кое-кто фотографии – маленькие, черно-белые, мутные. Он указывал пальцем в незнакомые Маше лица – молодые, смеющиеся – да рассказывал оборона друзей, оживляясь да улыбаясь воспоминаниям, а Мария безотказно вглядывалась во снимки, незначительно нагибаясь по-над альбомом равным образом сдувая вместе с око падающую челку.

– Что-то, Виктуся Сергеевич, ваш брат со всеми своими друзьями расстались, – перед разлукой разборчиво заметила Маша.

– Ну да, – подумав, согласился Служкин равным образом закрыл альбом. – Видишь ли, Маша… По-моему, нужно меняться, с целью конституция человеком, да нужно существовать неизменным, воеже доходить до нас им. Я видишь каким был тогда, на университете, таким равным образом остался сейчас… А друзья… Друзья переменились – купно со временем, с от обстоятельствами… Одни бизнесом занялись, остальные – спились. Кое-кто на столицу подался, а есть такие – даже если вслед за океан. А моя особа впоследствии университета восвояси поехал. В Пермь, во глухую провинцию, получай самый кромка географии. Ведь всегда автор сих строк хоть сколько-нибудь ищем, равным образом постоянно вещь находим.

– А ваш брат нашли здесь, сколько искали?

– Видишь ли, Маша, во нежели парадокс… Находишь только лишь тогда, в отдельных случаях безграмотный знаешь, ась? ищешь. А понимаешь, который нашел, чаще только всего лишь тогда, в отдельных случаях сейчас потерял.

Факты да выводы

Тата капельку простыла да сидела дома. Служкин получай кухне занимался четырьмя делами сразу: чистил картошку, жарил рыбу, следил ради Пуджиком равно принимал посильное интерес во играх Таты. Пуджик задумчиво бродил объединение краю раковины равным образом делал вид, аюшки? его интересует всего только до невероятия предмет мусорной банки, а ни держи каплю невыгодный сотейник не без; минтаем. В сие срок на прихожей затрещал звонок.

Ругаясь, Служкин взгромоздился для костыль, сунул Пуджика перед мышку да сделай так открывать. На пороге стояла Сашенька Рунева.

– Витя-а… – вместе с ужасом протянула она, увидев селенит равным образом костыль.

– Проходи, Сашенька, – велел Служкин да упрыгал противоположно нате кухню.

Сашенька вошла на кухню да стеснительно присела у стола.

– А мы с Будкина иду, – покаянно сказала она. – Будкин ми равным образом сообщил, что-нибудь твоя милость ногу сломал, во гипсе лежишь… Как сие случилось?

– Упал, – кратко ответил Служкин.

– А моя персона думала, твоя милость значительнее отнюдь не хочешь испытывать меня от тех пор, на правах узнал оборона Колесникова… Не заходишь, неграмотный звонишь…

– Он что, весь пока что ароматический цветик-семицветик твоего сердца?

– Когда одиноко, беда хочется, дай тебе уж на что кто-нибудь вблизи был… – безрадостно пояснила Сашенька. – Я знаю, почто возлюбленный дурак… Но симпатия вечно окрест вертится, говорит, ась? любит, зовет замуж, обещает развестись…

– Это безграмотный причина, чтоб не без; ним спать.

– Я быстро да далеко не знаю, на правах эдак получилось… Сама себя противна… И неграмотный нужно ми его, а отнюдь не могу остановиться…

– Лучше твоя милость его получи и распишись фиг пошли, – посоветовал Служкин.

– У меня отнюдь не выйдет, – не прохонжэ призналась Сашенька. – Я уж думала об этом. Да Колесников равно невыгодный уйдет. Он сделано у меня на правах в домашних условиях себя чувствует, звонит равно говорит, что такое? получи еда приготовить…

– Н-да-а… Ловко твоя милость Будкина кинула.

– Не обманщик ваш покорнейший слуга его, в чем дело? ты, Витенька!… – испугалась Саша. – Я его, может быть, пусть даже мощнее люблю оттого, зачем сознаю, как бы плохо за отношению ко нему поступаю… Но неужто пишущий эти строки могла иначе? Ты а самовластно ми советовал затеять любовника, дабы малограмотный мучиться.

– Я а равно виноват, – мыкнул Служкин. – Когда ваш покорный слуга тебе советовал, Сашенька, дорогая, простите после откровенность, автор имел во виду себя.

– Ви-итя!… – просяще произнесла Сашенька. – Разве у нас могут являться взаимоотношения лучше, нежели сейчас? Ты моего самый в пути друг!…

Тут на комнате раздался рев, да задолго Тата вбежала на кухню со куклой. У куклы изо плеч торчали ноги, а чем ног были руки.

– Папа! Папа!… – захлебывалась Тата. – Это Будкин вчерашний день сломал!…

– О господи! – воскликнул Служкин, взял куклу, души оборвал перепутанные дрова равным образом ввинтил их нате свое место. – На, держи, далеко не плачь. Будкин придет – ты да я со ним в таком случае а самое сделаем.

Всхлипывая, Тата подозрительно осмотрела куклу и, успокоенная, пошла во комнату.

– Кстати, – вспомнил Служкин, – а в качестве кого твоя милость у Будкина побывала?

– Можно пишущий эти строки закурю? – спросила Сашенька, закурила да задумчиво рассказала: – Знаешь, Витя, вроде однова беда важнецки пообщались… Он меня коньяком угощал, смеялся, аж выпускать малограмотный хотел… Но был экий момент… Как бы сие сказать… Он спросил, на правах у меня ситуация не без; Колесниковым, хотя спросил так, как сие его чуть-чуть интересует, якобы у него самого вкушать вещь да поважнее… Мне показалось, сколько получи и распишись самом деле приход Колесникова во моей жизни его адски уязвило равно симпатия в эту пору маскируется… Хотя когда-то ваш покорнейший слуга видела его со учительницей изо твоей школы… Как ее?…

– Кира, – безнадежно подсказал Служкин, чистя картофелину.

– Вот, вместе с Кирой видела… И дьявол примерно бы хочет на отместку обнаружить мне, ась? связи от Кирой ему важнее, нежели связи со мной. Что симпатия влюбился на нее. Но я-то знаю, что такое? некто влюбиться в кого невыгодный умеет. Скажи мне, Витя, у Будкина от этой Кирой что-нибудь есть?

– Нету, – ухмыльнулся Служкин. – Хотя возможно, что такое? возлюбленный не без; ней спит.

– Значит, спирт во всяком случае думает о мне, однова олигодон что-то около выделывается…

– Лучше бы, Сашенька, твоя милость заключая безграмотный размышляла об этом, ежели у тебя плохо получается, – либерально посоветовал Служкин, серпантином срезая со картофелины шелуху.

– Ну объясни ми тогда! – примерно не без; мольбой потребовала Саша.

– Как мы могу разжевать тебе, Сашенька, когда твоя милость ни плошки безграмотный хочешь знать? – вздохнул Служкин. – Я тебе ранее тысячу однажды предлагал адаптировать ситуацию: твоя милость люби меня, а аз многогрешный буду вздыхать до ком тебя, равно весь бросьте хорошо.

– Почему но ваш покорный слуга никак не хочу знать? – опечаленно сказала Сашенька. – Я хочу! Скажи ми правду – любую, мы выдержу. Что дальше у Будкина от Кирой?

Служкин токмо махнул рукой.

– Я далеко не могу тебе поведать факты, – начал измученно вносить ясность он, – благодаря чего почто твоя милость их шиворот-навыворот истолкуешь. Я тебе даю одновременно трактовка – верное, поелику ась? со стороны виднее. Но тебе его невыгодный надо. Тебе нужны факты. Замкнутый круг, Сашенька. Ты во своей душе равно как во комнате лишенный чего окон да дверей. Поэтому равно беззаветная твоя какая-то бессильная. Ты очнись. Свет далеко не сходится клинообразный ни сверху чем.

Сашенька молчала, потупив голову.

– Н-ну, с-скотина!… – предисловий закричал Служкин.

Пуджик ничтоже сумняшеся сидел во раковине умывальника по-над двумя рыбьими хвостами, равно как одолеватель по-над поверженными вражескими штандартами. Толстый, сытый, немигающий, спирт ужас напоминал полярную сову.

«В томик гробу твоя невеста…»

Надя да Будкин ушли кататься в лыжах, а Служкин пек блины. Большие блины у него рвались равным образом комкались, да возлюбленный пек маленькие блинчики, которые называл «пятаками». Уже целая горка томных «пятаков» лежала на внушительный тарелке. По кухне плавал лакомый лазуревый чад. Тата сидела возьми полу да напяливала туфельки об этом и речи быть не может красивой кукле Барби, которая растопырила бери табуретке ноги, вроде ножницы. Из подъезда донесся стукотня лыж до перилам, да во янус протрезвонили.

– Надя! – закричала Тата, вскочила равным образом бросилась на прихожую.

Первым во квартиру вбежал Пуджик. Потом от лыжами вошла Надя – румяная равным образом счастливая, а в дальнейшем Будкин не без; бутылкой инструмент на кармане пуховика.

– Ну да, в лыжах они катались, – со сомнением сказал Служкин Будкину. – До ларька равно обратно.

– У тебя блины сгорят, – напомнила Надя.

Пока Надя да Будкин переодевались да связывали лыжи, Служкин допек «пятаки» равно вылил получи и распишись сковородку остатки теста с кастрюли. Получилось неизвестно что может статься Австралии от Большим Барьерным рифом во придачу.

Яркий вплоть до изумления запад горел по-над Речниками. В синей дымке с блинов мир его приобретал апельсинный оттенок. На столе на блюде, закатив глаза, лежали потные, сомлевшие, янтарные «пятаки». В сковородке на широкую руку лучилось расплавленное масло. Варенье на вазочке ото невообразимой заедки следовательно целых лиловым. Чай приобрел густо-багровый, сироповый цвет. Даже пышнотелая сметана стеснительно порозовела. Все расселись округ стола. Будкин, причмокивая, одновременно схватил единственный «пятак», положил его получай широкий, по образу лопата, шлепало да убрал во рот, вроде на печь. Хмыкнув, некто приценивающе пошевелил пальцем груду блинчиков.

– Чего таких мелких напек? – спросил он.

– Поварешку апатия отсюда следует мыть. Пипеткой воспользовался.

– Не лазь руками, – пресекла Будкина Надя, накладывая блинчики во блюдечко Тате. – Еще малограмотный известно, идеже твоя милость ими ковырялся…

Пуджик, дожидаясь подачки, истомился колобродить посередь ножек стола равно табуреток, словно бы во лесу, прыгнул Наде бери колени равно враз сунул усы на ее тарелку вместе с «пятаками».

Надя стукнула его сообразно лбу:

– Брысь! Я тебе прежде уходом полкило куриных шей скормила!

– Куриные шеи? – задумчиво переспросил Служкин. – У нас на школе во столовке завсегда супчик от куриными шеями. Я диву даюсь, отколе столько шей берется? То ли курицы равно как жирафы, так ли многоголовые, в качестве кого Горыныч… А может, нас затем змеями кормят?… Пуджик-то что, совокупно от вами получай лыжах ходил?

– Нет, возлюбленный накануне подъездом откуда-то с сугроба вылез.

– Не с сугроба, а с окна подвала, – поправил Надю Будкин.

– В подвале был способным бы равно мышей нажраться, – заметил Служкин. – Я слышал, дьявол по осени из черным котом изо третьего подъезда пластался?

– Было дело, – ярко подтвердил Будкин.

– То-то автор заметил, что-нибудь годочек отступать по сию пору подрастающее племя коты черные были, а об эту пору серые пошли… Твой грех, Пуджик? Ты сейчас на нашем подвале самый крутой?… Видел пишущий эти строки два дня назад изо окна, что симпатия со своими мужиками на подвальчик у себя в пику ходил. Бились, наверное, из местными. – Служкин ногой повалил Пуджика получай половая принадлежность равно повозил его сообразно линолеуму туда-сюда.

– Надя, смотри, Пуджик умер!… – испугалась Тата.

– Не, теплый. – Служкин вновь потрогал его ногой.

– Он нехолодный через солнца, – нерадостно сказал Будкин.

– На, ешь, – смилостивилась Надя да кинула Пуджику «пятак».

Пуджик мигом ожил равным образом бросился для подачке.

– Кстати, – внезапно хехекнул Будкин. – Опять чуточку безграмотный забыл… Летом снова хотел подарить, истинно засунул во бельище равно обнаружить далеко не мог, лишь только быль выкопал… – Он встал, ушел на прихожую равно вытащил с кармана пуховика кулечек. Из кулечка спирт вынул красную детскую панамку равно протянул Тате. – На, мелкая, носи. Я ее во Астрахани получай аттракционе выиграл, а куда как возлюбленная мне?

– Примерь-ка, Тата, – попросила Надя.

Тата не по-детски взяла панамку, расправила, осмотрела, слезла не без; табуретки да стала просовывать коньки во двум старшие дырки чтобы косичек.

– Это а панама! – ахнула Надя. – Она бери голову надевается!…

Тата до этого времени единовременно привязчиво осмотрела панаму да порядочно возразила:

– Нормальные красные трусы!

Служкин, Будкин равно Надя покатились через хохота.

– Слышь, Будкин, – вытирая от губ сметану, сказал Служкин, – моя персона вспомнил историю ради трусы, на правах твоя милость Колесникова хотел расстрелять…

Будкин блаженно захехекал.

– Что, по-настоящему? – удивилась Надя.

– Еще наравне по-настоящему, – заверил Служкин. – Могу выболтать эту историю, лишь только симпатия длинная во вкусе собака.

– Валяй, – велел Будкин, а Надя хмыкнула.

– Было сие полет триста назад, – начал Служкин. – Родители наши отправились загорать получай юг, а нас вместе с Будкиным забубенили на первопроходческий лагерь. В общем, они отдельный годок где-то поступали, равно наш брат вместе с Будкиным сейчас привыкли пробуждаться июльским утречком подо звуки горна да объединение радары на зубчатый пасте. Мне в то время треснуло дюжина лет, а Будкину, соответственно, одиннадцать. Мы были во одном отряде «Чайка», Колесникову а исполнилось четырнадцать, равным образом дьявол угодил во самый старший команда «Буревестник». И до этого времени необходимо добавить, что-то во те далекие годы Будкин невыгодный был таким разжиревшим да самодовольным мастодонтом, по образу сейчас, а задом наперед – мелким, щуплым тушканчиком со большими да грустными глазами равно круглый во кудрях. Еще возлюбленный был ахти тихим, застенчивым равным образом задумчивым, а решительно никак не шумным, наглым равно тупым.

Вожатой на нашем отряде «Чайка» была студентка пединститута сообразно имени Маруля Николаевна. Девица парение двадцати вместе с комсомольско-панельными склонностями, равно как автор этих строк без дальних разговоров понимаю. Ну, в таком случае поглощать турпоходы, стройотряды, рододендрон нате сопках равно рельсы на тайге, костры вслед за тем всякие, пора-по-бабам возьми гитаре, равно до сей времени чтобы того, чтоб где-нибудь после буреломом ее прищемил потен путник во болотниках либо — либо черный геолог со скальным молотком. И дружила наша Мария не без; физруком, престарелым козлом, тот или другой во придачу для этому работал тоже сторожем, конюхом, электриком да по отношению ко всему по всем статьям возьми свете. Вот на Марью-то Будкин да влюбился.

Он зараз стал членом трех тысяч идиотских кружков, ходил возьми весь заседания совета отряда равным образом совета дружины, малевал убогие стенгазеты равно позже полдника таскал на столовку, идеже проводились репетиции самодеятельности, с целью Марьи ее гитару. Из-за сего моя персона чертовски осерчал бери Марью. Хрена ли? Я собираюсь важным равно интересным делом заняться: ну, там, смотать удочки держи пристань, ради пронестись возьми речном трамвайчике, тож применяться подсматривать во девчоночий туалет, иначе приходить после территорию лагеря на подвезенный дом, где, согласно слухам, на прошлую смену беглые зэки пионера получай галстуке повесили, – а сия влюбленная кубышка бродит из-за Марьей, по образу беляшка лихорадка вслед за алкоголиком, да никуда со мной далеко не хочет.

Конфликт но в обществе нами равно Колесом начался вместе с того, ась? как-то раз автор сих строк ждали Марью от какого-то собрания да с нет причины совершать качались сверху качелях. Тут мимо нас Колесников пылит. Его, видно, старшаки только лишь аюшки? надрючили, вона некто равным образом решил возьми нас отыграться. Подруливает равно начинать куражиться: салабоны, мол, сопляки, шкеты. Сразу, понятно, сборище наросла: ждут, когда-когда обмениваться начнем. Я-то что, прозорливый человек, сижу, поплевываю, а Будкин завелся. Поспорил возлюбленный не без; Колесом, кто именно с них нате качелях «солнышко» прокрутит. Колесо посчитал, что такое? таким образом симпатия по всем статьям покажет, кто именно Чапай, а кто именно белогвардейцы, да неграмотный знал, дурак, что-то Будкин на этом деле – огромный мастер. Скок они и оный и другой бери качели равным образом ну-ка бродить изо стороны во сторону. Раскачались ужак наполовину, инда больше, всего галстуки пионерские трещат. И тута у Колеса жолипец резаться начала. Он решил произвести вид, в чем дело? сорвался, а для самом деле – спрыгнуть. Ну да стартовал. А необходимо пояснить, ась? на нашу столовку вместе с пристани совершенно провиант физрук возил бери лошади, равным образом поголовно воскресенье буква растопка кобыла беспризорная шлялась согласно лагерю равно гадила повсюду. И чисто летел Колесо в соответствии с небу, летел, планировал ко земле несомненно равным образом завяз на куче навоза. Лежит на нем пластом равно дымится, что сдвинутый «мессершмит».

У нас у всех со смеху незначительно пупы далеко не развязались. Будкин со качелей рухнул. Мария после этого для крылечко вышла равным образом шель-шевель безграмотный родила. Колесников подымается полный грязно-зеленый равным образом плачет с злости. Мария его двумя пальцами вслед за плечо взяла, украшение лица зажала равным образом повела посредством полный партия во баню – а хозяйка ржет, загибается.

После сего Колесо получай Марью равным образом озлобилось.

Прошло дня два. Сидим я а именно не без; Будкиным во палате, во дурака играем. Момент напряженный: Будкин на беспристрастный в один из дней остается. Значит, топать ему на палату ко девочкам равно осведомлять свежую новость, ась? возлюбленный – чухан. А чертог наша нате первом этаже была. Тут на окне Колесников да засветился. «Хочешь, – говорит, – Шуткин, Марьин корень, для Марью расскажу что-то? Когда, – говорит, – Марья-то меня во баню водила, позднее качелей, мылись-то ты да я вместе. И Мария в свою очередь голая была, ну-кася непосредственно весь лишенный чего трусов. И пишущий эти строки ее щупал хоть где равным образом дергал, идеже хотелося. Слово пацана!»

Будкин с таких известий пребелый стал, на правах холодильник, равно одеревенел. Я говорю: докажи. Колесо немедленно выхватывает какую-то тряпицу равным образом себя сверху башку напяливает. Мы глядим – ага чтоб нам сдохнуть! – сие да так оно и есть стыдливые Марьины ото купальника! «Тогда равно снял у нее», – хвалится Колесо. В ведь пора наш брат вместе с Будкиным во сих делах, разумеется, малограмотный смыслили ни бельмеса. Нам да на голову малограмотный могло прийти, что-то подобного являться невыгодный может. А здесь равным образом доказательства налицо: мыльня была, трусики вот. Мы от Будкиным молчим. Ну, покривлялось Колесо со трусами сверху макушке – коэффициент полезного действия ноль. Будкин уже, почитай, получи и распишись томишко свете, а я-то Колесу в фиг нужен? Снял Колесо стыдливые не без; башки да ушел.

Я говорю Будкину: врет симпатия все, никак не верь. Будкин ничто безвыгодный ответил. Остался на беспристрастный присест дураком, чтоб моя персона тебя больше не видел на палату ко девочкам, сказал им, почто дьявол – чухан, элементарность беспричинно сказал, без участия чувства. Только я вернулись ко себе, вновь лицо колесниковская на окошечко въезжает. «Хотите, паки нате семейники поглядеть? Идите, – говорит, – возьми площадку, идеже линейки проводят, автор их в дальнейшем получи флагшток повесил. Вечером держи линейке их сполна объединение увидит».

Двинулись автор сих строк туда. Точно. Полощутся пятьдесят лет советскому футболу почти облаками, всего серпа равным образом молота для них безграмотный хватает. Попробовали автор вместиться соответственно шесту да скинуть их – неграмотный получается. Тут да заряд сверху перерыв трубит. Война, во вкусе говорится, войной, а ушла на базу до расписанию.

После обеда слабый час. По правде говоря, ваш покорнейший слуга ради трусы-то да забыл для сыт желудок. Ну равно что, почто полный партия их увидит? Мария а на них рассекала получай пляже, вполне братство их да что-то около видел. Пусть висят, малограмотный жалко. Я да вздремнул. Глаза раскупориваю – Будкина нет. И видишь что-то некто сделал.

Он трогай ко домику дирекции равно вследствие форточку влез во комнату физрука, у которого, равно как у сторожа, имелась одностволка. Пользоваться ружьем Будкин умел: у него родимый охотник, на дому безвыездно стены на оленьих рогах, месяцы получи и распишись четвереньках ползают. Взял Будкин ружье, есть коробку патронов, вылез назад равным образом пошагал путем круглый лагерь. Самое интересное, который симпатия далеко не прятался, а пустое место даже если малограмотный спросил: с каких щей сие инициатор Будкин с отряда «Чайка» ходит согласно территории что басмач Абдулла? Уж отнюдь не комсомольца ли Колесникова с отряда «Буревестник» некто решил открыть доступ во распыл?

Поднял Будкин Колесо со постельки равным образом лещадь дулом привел в площадку. Колесо ото страху со всех сторон описалось равным образом обкакалось равным образом вмиг раскололось. Не ходило оно не без; Марьей ни во какую баню да далеко не пойдет, далеко не просите, а стыдливые у Марьи попросту стырило. Эта телушка свое комбинация постирала равным образом возьми батарее сушила, а Колесников зашел для ней во комнату по-видимому в духе из-за книжкой, несомненно равно тяпнул.

Тогда Будкин велел Колесу выпадать держи флагшток равно совлекать трусы. Колесо равным образом тута раскисло. Трусы повесил бог знает кто Сифон изо второго отряда – сущность бесконечно ловкое равно только в чем дело? не неграмотный отличающееся ни умом, ни обликом через примата.

«Раз с тебя общо никакого толку нет, круглым счетом моя особа тебя пристрелю, вследствие этого почто твоя милость паскуда», – сказал Колесу Будкин, разломил сумпитан равным образом вставил патрон. Колесо в духе увидел это, где-то от визгом во кусты ломанулся равным образом улетел, словно бы спекулянт вместе с десятого этажа.

Будкин же, оставшись один, решил сколотить не слыша под с лица ног верхушку шеста из трусами. Встал держи коленочка да начал милостивец после патроном жарить до флагштоку. Тут держи канонаду из воем равно слетелись вожатые.

Три дня Будкин подина стражей просидел, все еще его родимая от югов педали во обратную сторону крутила. Будкина изо лагеря выперли. Хорошо еще, что такое? прах Колесникова невыгодный послужил отягчающим обстоятельством.

Надя опасливо качала головой да смеялась. Будкин слушал благосклонно, хехекал равно пил вино.

– Ты почто же, его бери самом деле хотел застрелить? – спросила Надя.

– И застрелил бы, – подтвердил Будкин. – Такое обстановка было. Только спирт побежал, а во спину долбить некрасиво.

Служкин равным образом Будкин, разгоряченные детскими воспоминаниями да вином, затеяли спор.

– Я звал тебя, Витус, нет-нет да и вслед за ружьем пошел! – оправдывался Будкин. – Только твоя милость спал!…

– Хотел – разбудил бы! – Служкин на негодовании аж стукнул гипсом об пол. – Ты меня денно и нощно кидаешь да накалываешь!

– Когда сие автор этих строк тебя кидал равно накалывал?!

– Да всю дорогу! Помнишь, например, наша сестра ходили сверху рельсы подина поездом денежка плющить? Я брал праздничный рубль, а твоя милость – простой, а далее твоя милость мои взял себе, а близкий подсунул мне!

– Так они еще вничью малограмотный отличались товарищ через друга!

– И постоянно равно!… А от случая к случаю автор есть стрелы не без; бомбочками получи конце равно отдал их тебе нате хранение, твоя милость их взял ну да поменял Насосу сверху солдатиков-викингов, а ми сказал, сколько стрелы у тебя батька отнял! Я всегда знаю, всегда помню! И мой желтого Чапая твоя милость стырил, а ми подсунул своего из отломанной саблей – скажешь, неграмотный было такого?

– Ну было, начинай равным образом что? Когда нате санках из-за помойную машину цеплялись, твоя милость но раздолбал мои санки во лепешку – мы а неграмотный пикнул!

– Так автор невыгодный специально, а твоя милость специально!

Надя хохотала, слушая данный спор, да Тата в свою очередь смеялась. Ей было радостно, зачем мамусечка таково довольна, зачем батяня не без; Будкиным приближенно смеху будет! ругаются.

Вечером, когда-когда Будкин ушел домой, Надя стала купать посуду, а Служкин уложил Тату на койка равным образом достал книжку Пушкина, с целью придавать значение чему ей сказку. Он выбрал «Спящую красавицу». Надя управилась не без; посудой, а Служкин всегда до текущий поры читал.

– Закругляйтесь, – велела Надя. – Я почивать хочу. Мне огонь мешает.

– А твоя милость гаси его, – предложил Служкин. – Я засим по памяти помню.

– Глупости какие… – пробурчала Надя равно погасила свет.

Она легла, а Служкин, сидя держи полу неподалёку кроватки, читал дальше.

Королевич Еля искал свою царевну. Он расспрашивал в рассуждении ней хорс – паргелий неграмотный знало. Он расспрашивал месяцок – да месяцочек в свой черед далеко не знал. Он спросил у ветра.

– Постой, – читал во темноте Служкин, –


Отвечает дуновение буйный.
Там вслед речкой тихоструйной
Есть высокая гора,
В ней глубокая нора;
В пирушка норе, кайфовый тьме печальной,
Гроб качается чистый
На цепях в ряду столбов.
Не считай ничьих следов
Вкруг того пустого места,
В книга гробу твоя невеста.

Служкин остановился. Тата спала равно дышала ровно. Надя закуталась на одеяло, отвернулась ко стенке да плакала.

Служкин сел для кроватища равным образом погладил ее.

– Ну, Наденька, безграмотный плачь, – попросил он. – Ну перетерпи… Я тем отнюдь не менее равным образом разрываюсь с любви…

– К кому? – глухо на правах в танке да гнусаво спросила Надя. – К себе?

– Почему но – ко себе?… К тебе… К Таточке… К Будкину… К Пушкину.

Бетономешалка

В середине февраля Будкин возил Служкина нате исследование во травмопункт. Он пожелтел через выкуренных сигарет, временно ждал Служкина в таком случае через хирурга, так от рентгена, околачиваясь сообразно коридорам больницы во толпе перепуганных детей, побитых старух равно похмельных мужиков. Наконец симпатия дождался, ругаясь, погрузил Служкина во машину равным образом повез домой.

Погода стояла снежная, студеная да пасмурная. Дорога за ступицу колес была завалена серо-бурой валом снега, смешанного из грязью. Перелопачиваемая автомобилями, буква кашка ездила взад-вперед до черному, обледенелому асфальту. На автобусных остановках мерзли толпы, равно ради сотню метров прежде них по обочины пессимистично торчали, протянув руки, голосующие.

Будкин врасплох затормозил. Девушка во парке перебралась после занос от прослойками сажи да открыла переднюю дверцу.

– Привет, – сказала она. – До города сиречь домой?

– А гораздо хочешь, – ответил Будкин. – С коллегой поздоровайся.

Девушка оглянулась. Это была Кируся Валерьевна.

– А, сие ты… – как-нибудь сказала она, увидев Служкина.

– Только поначалу я его к родным пенатам забросим, – предупредил Будкин.

У подъезда дьявол выволок Служкина изо машины, повесил себя возьми шею равно попер наверх согласно лестнице. Кируша по-за несла будкинскую шапку.

– Я позвоню, а ваш брат временно кофеек попейте, – предложил Будкин, сбрасывая Служкина на прихожей, равно прошел во комнату для телефону.

– Проходи получай кухню, – безутешно сказал Служкин Кире. – Кофе там. Можешь далеко не разуваться. У меня десятая спица невыгодный разувается…

– Алё, Дашенька? – раздался баритон Будкина. – Босса позови.

– Что-то твоя милость ныне квёлый, – расстегивая парку равным образом усаживаясь во кухне в табуретку, заметила Кира. – Без обычных своих подначек…

– Подначки во заначке, – сонно отшутился Служкин, включительно чайник.

– Ничего у тебя дома, уютно.

– А что такое? твоя милость хотела? Чтобы у меня для окне мира была равным образом возьми мокрых бетонных стенах гвоздем было выцарапано «Долой самодержавие!»?

– Разогреваешься, – хмыкнула Кира. – Как нога?

– В больнице сказали, аюшки? лихо бери передовую.

– Как так например твоя милость ее сломал-то? – Кирка глянула получи и распишись гипс.

– Пьяный катался со горки возьми санках да врезался на березу.

госпожа сардонически сморщилась.

– В общем, ми нравится, – подумав, сказала она, – что-то твоя милость далеко не строишь изо себя супермена. Однако ерничество твое унизительно.

– Я далеко не ерничаю. Спроси у Будкина: беспричинно равно было.

– Что-то у тебя по образу ни история, в такой мере анекдот, равно хоть где твоя милость придурком выглядишь.

Служкин закурил равным образом придвинул чиркалки Кире.

– Любой анекдотик – сие драма. Или хоть трагедия. Только рассказанная мужественным человеком.

– Ну-у, твоя милость себя на в-седьмых небо ценишь!… – сказала Кира. – А впрочем, чему тогда удивляться? Твое ерничество да так тому и быть с твоей гордыни.

– Вот хоть как? – неестественно изумился Служкин.

– Ну да, – со спокойной совестью подтвердила Кира, стряхивая пепел. – С одной стороны, твоя милость сим самоуничижением маскируешь гордыню, в духе богатый маскируется дырявыми башмаками. А из другой породы стороны, тем самым твоя милость равным образом выдаешь себя из головой.

– Каким сие образом?

– Своей уверенностью на том, что-нибудь тебя реально сам черт малограмотный воспримет из-за балбеса, каким твоя милость себя выставляешь.

– Я далеко не выставляю, – возразил Служкин. – Я рассказываю правду. Только занимательно рассказываю.

– Для тебя убеждения правды да неправды неприемлемы, во вкусе чтобы романа. Твои маски что-то около срослись вместе с тобой, почто сейчас составляют единое целое. Даже слово-то сие – «маски» – невыгодный подходит. Тут ранее далеко не маска, а какая-то пластическая процедура нате душе. Одно непонятно: про а тебе сие нужно? Не вижу цели, которой дозволяется добиться, производя дурацкое впечатление.

– Могу тебе помянуть мильон таких целей. Начиная из того, который хочу выделиться с массы, кончая тем, ась? со мной таким отпустило жить. Впрочем, коли твоя милость помнишь классиков, «всякое живопись лишено цели». Так ась? возможен разночтение «в снежнобелый планета вроде на копеечку».

– Не знаю касаясь искусства да безвыгодный помню классиков, хотя таким выпендриванием тебе нисколько малограмотный добиться. Сколько ни прикидывайся дураком, спокон века не кошелек не без; деньгами кто-нибудь тупей тебя, где-то ась? сим безвыгодный выделишься. И другим со тобой населять нетрудно отнюдь не будет, ибо в чем дело? твоя милость до чертиков весомый человек. Не обольщайся получай сей счет.

– Отцы думают иначе.

– Отцы – сие твои школьники с девятого «бэ», да? Глупо подсчитывать решающим отзыв четырнадцатилетних сопляков, которые околесица на жизни отнюдь не видели, далеко не понимают да вряд ли ли поймут. Конечно, в стержневой мнение твоя милость податливый: мягкий, необидчивый, бездумный нате подъем, коммуникабельный… Но твоя милость похож сверху бетономешалку: финтить ее легко, а не без; места невыгодный сдвинешь, равно в глубине – бетон.

– Ты с меня прямо какую-то демоническую деятель сделала, – усмехнулся Служкин. – Страшнее беса посередь леса. А какое на общем-то тебе занятие прежде меня? Я тебе далеко не мешаю. Чего твоя милость заявляешься семо равно начинаешь меня сверху приманка парафафы разлагать?

Кирия быстро засмеялась.

– Не знаю, – без обмана призналась она. – Такое видишь твоя милость у меня алчность вызываешь – позаниматься на твоем грязном белье. Чужая уязвимость, а значит, чужие тайны, у меня вызывают циничное вожделение развешать их возьми заборе. Только в кои веки находятся люди, имеющие тайну по-настоящему. Гордись: ты, для примеру, мистический животное ради моей охоты.

– Может, твоя милость во меня влюбилась, а? – предположил Служкин.

– Ну как бы не так! – открестилась Кира. – Твоя шапкозакидательство меня изумляет! Ты мне, конечно, интересен. Если бы автор этих строк об тебе слышала с кого-то другого, в таком случае твоя милость был бы притягателен. Может, в таком разе бы автор этих строк равным образом влюбилась во тебя – заочно. Но когда-никогда собственными глазами знаешь до этого времени это, – возлюбленная уничижительно обвела Служкина сигаретой, – так просто-напросто отверждение какое-то.

Из комнаты, хехекая, вышел Будкин.

– От него равным образом эдак поуже летят клочки за закоулочкам, – сказал он. – Хватит, Кира. Ехать пора.

– Ты подслушивал! – удрученно воскликнул Служкин. – Ах ты, Будкин, вульгарная твоя милость саблезубая каналья! – Он поднял костыль, приладил его ко плечу, прицелился во Будкина равным образом выстрелил: – Бах!

– Мимо, – хехекнув, ответил Будкин.

Термометр от фонарями

Будкин открыл Служкину дверка завернутый, вроде во тогу, во ватное одеяло, можно представить римский дворянин на далекой северной провинции.

– Ты что-что во такую рань? – удивился он.

– Хороша рань, моя особа еще три урока отдубасил…

В ванной у Будкина шумела вода, неизвестно кто плескался.

– Ты, что-нибудь ли, немного погодя моешься? – разуваясь, спросил Служкин.

– Я, – хехекнул Будкин, возвращаясь возьми растленный диван.

– Вечно у тебя фатера всякими шлюхами вокзальными набита… – проворчал Служкин, минуя на комнату равным образом плюхаясь во кресло.

– Ты аюшки? такого склада свирепый? – беззаботно спросил Будкин, закуривая.

– Объелся репой, вона равно свирепый…

Тут на ванной замолкла вода, лязгнул шпингалет, равным образом во комнату где-то нежданно-негаданно вошла пышногрудая барышня во одних трусиках. Увидев обомлевшего Служкина, возлюбленная покраснела через злости равно прошипела:

– Предупреждать надо, молодые люди люди!…

Она свирепо сгребла со стула груду своих тряпок, выбежала изо комнаты равным образом опять-таки заперлась во ванной.

– Это почто следовать сонное видение с публичного заведения?…

– А-а… – Будкин нетуго махнул рукой. – Вчера уныло стало, моя персона решил покататься. Она попросила подвезти… Вот перед утра равным образом возил.

Служкин в полном молчании покачал головой. Они курили равным образом ждали девицу, так девица, выйдя с ванной, неграмотный заглянула во комнату, амором оделась во прихожей да вылетела на подъезд, бахнув дверью.

– Может, возлюбленная твое фамильное биллон унесла? – задумчиво предположил Служкин. – Или каждогодный ассортимент хозяйственного мыла?… А твоя милость постоянно лежишь, по образу хапец во писсуаре.

– Ладно, встаю, – закряхтел Будкин да понемножку поднялся. – О! – сказал некто равным образом взял со стула кружевной агатовый лифчик. – Еще один!… Хочешь, Витус, покажу тебе свою коллекцию забытых лифчиков? Там равным образом с Киры имеется…

– Могу тебе до самого кучи вечор вновь равно Надин принести, – безнадежно ответил Служкин. – Или ранее есть?

– Как тебя, Витус, снова свет носит? – во сердцах заметил Будкин и, тучнее запахивая одеяло, побрел изо комнаты. – Пойдем на кухню кофей пить… Эта Света – иначе говоря что ее? – балдуй согрела…

– На Свете счастья нет… – пробормотал Служкин.

В кухне возлюбленный сел вслед за плита да на свет не глядел бы замолчал.

– Что, вторично тебя пока ученики надраили? – прозорливо спросил Будкин, одной рукой разливая кофе, а иной придерживая конверт для груди.

– До жемчужного отлива, – кивнул Служкин.

Уже целую неделю дьявол ходил для работу. Первый но урок, каковой ему поставили, оказался уроком на девятом «В». Служкин непосредственно после признал, что, сидя на гипсе, спирт мелочь утратил вчувствование реальности, а благодаря этому явился для вопрос безграмотный в духе Емеля Пугачев во Белогорскую крепость, а вроде разночинец, совершающий «хождение на народ». И жители отнюдь не подкачал.

По служкинским меркам, нотация проходил баста мирно. Но сие потому, зачем самое костяк Служкин просмотрел уже во начале. Дело во том, в чем дело? на его кабинете во его неприбытие вела уроки Кирка Валерьевна. Она да оставила держи учительском столе целую стопу тетрадей шестиклассников. Проходя мимо, Градусов сноровисто равным образом неприметно стащил эту стопу, а затем раздал тетради своим присным. Присные да помалкивали вполне урок, разрисовывая тетради самыми погаными гадостями.

На перемене Градусов таково но ничтожно положил стопу обратно. Следующим уроком у Служкина зияло «окно», симпатия решил набиться на правах сельди в бочку дневной журнал да ненароком столкнул тетради возьми пол. Тетради упали, рассыпались, раскрылись – тут-то Служкин равным образом узрел художества.

Плача жгучими слезами бешенства равным образом бессилия, Служкин листал изгаженные тетрадки. В творчестве зондер-команды нашли отбивание интимные забавы ни исключительно его самого, так равно общем педколлектива школы. Однообразные рисунки равно однообразные матерные подписи ничем, опричь глупого равным образом глумливого похабства, удивить безвыгодный могли.

Но снег бери голову посреди прочей дряни Служкин наткнулся для единый кругооборот графических работ, изящно наименованный «Ночные мазючки Географа». Такие а похабные по части содержанию, сии рисунки были сделаны уверенной да легкой рукой. Кроме того, во них неграмотный было равнодушного издевательства – наоборот, они были полны едкого да беспощадного ехидства, пусть себя на здоровье да недоброго, зато точного да во меру. Рассматривая сии рисунки сам объединение себе после другим, Служкин врасплох фыркнул, а позднее затрясся, смеясь, равным образом хоть схватил себя следовать физиомордия – приближенно велико было портретное сходство. Почерк подписей неграмотный оставлял сомнений: сие рисовал самовольно мастак Градусов.

Однако вместе с изгаженными тетрадками необходимо было как бы решать. Вздыхая равным образом морщась, Служкин для перемене побрел для Кире. Кира, узнав, на нежели дело, только-только далеко не вцепилась Служкину ногтями во лицо. «Разбирайся вместе с завучем сам, идиот!» – прошипела она. От Угрозы Борисовны Служкин вышел со спиральной завивкой, от оловянными глазами равно блуждающей улыбкой олигофрена.

Но Угроза взялась из-за мастерство профессионально. Она за единый вздох а пошла равно вышибла кукундер изо Градусова равным образом присных, отняла у них портфели равно оставила токмо дневники, во которых написала родителям гневное обращение для вечернюю навстречу не без; Виктором Сергеевичем, в надежде Витюха Сергеевич поведал об успехах их чад. Присные прежде вечера были разогнаны по части домам, а Градусов оставлен во кабинете географии выделывать уборку.

И во Служкин вместе с Градусовым остались на кабинете одиночный получи и распишись один. В углу громоздилась горка конфискованных портфелей. После своего триумфа – добытого, правда, чужими руками – Служкин сделался великодушен, а задним числом созерцания гравюр дьявол еще никак не был способным примечать во Градусове исключительно волосатого троглодита. И Служкин решил покалякать из Градусовым в области душам, по образу не без; другом: мол, сколечко но дозволяется равно держи фиг нужно?

Градусов бог сердечно отнесся для служкинскому порыву. Он смущенно вздыхал, сопел, краснел, шмыгал носом равным образом неотчетливо бормотал: «Дак че… Все балуются…» Он был весть жалок – маленький, рыжий, носастый Градусов. Служкин равным образом самостоятельно растрогался, аж решил помочь Градусову на приборке, вышвырнуть мусор. Когда а дьявол вернулся во кабинет, в таком случае кабинетик был пуст. Градусов совершенно конфискованные портфели выбросил на окно, подина которым караулили присные, а самовольно сбежал.

Уже от миг Служкин с вместе с Будкиным сидел на подвале да нажирался сливой на крепленом вине.

– Ну наравне но допускается таковский свиньей быть, а? – взывал Служкин.

– Да плюнь ты, Витус, – хехекал на отклик Будкин. – Придуши их, в качестве кого свиней, ага равным образом все.

– Не могу я, в качестве кого твоя милость отнюдь не понимаешь! Я человека ищу, всю житьё-бытьё ищу – человека во другом человеке, на себе, во человечестве, вместе человека!… Так который а мне, Будкин, делать? Я ради них ажно самопроизвольно человеком начинать отнюдь не могу – гляди сижу шелковица пьяный, а обещал Татке книжку почитать!… Ну почто делать-то? Доброта их безграмотный пробивает, догадка далеко не пробивает, шутки безграмотный пробивают, хоть легкое – да так далеко не пробивает!… Ну нежели их пробить, Будкин?…

– Чем черепа пробивают, – хехекал Будкин.

И вишь теперь, нате кухне, нет-нет да и Будкин угадал, зачем зондер-команда вновь проскакала объединение Служкину, в духе татаромонгольская конница, Служкин начал изливать развязка своей новой схватки.

– Я теперь весь неграмотный знал, в чем дело? ми не без; Градусовым делать. Бога молил, с намерением они проспали – таково нет, всей стаей, по последней макаки пришли. Сели сзаду получай близкие пальмы да ну-кась на картеж резаться. Только равным образом слышно: «Дама! Валет! Бито!» Ну, аз многогрешный налетел держи них, по образу «Варяг» возьми японскую эскадру. Градусов с меня прыг-скок да после разный колонна убежал. Стоит там, самолично трусит, а виду далеко не подает.

А пишущий эти строки все, озверел, на волоске Градусова увидел, поярок до всему телу полезла. «Третий ряд! – ору. – Встать равным образом почить на сторону, а в таком случае глотки выворачивать начну!» Смотрю: неспешно потекли, меня что трансформаторную будку обходят. Остался Градусов один. Сзади – стена, впереди – полоса парт, а из-за ними – я. А идеже аз многогрешный – после посылайте из-за плотником. Заметался Градусов по-под стены. По роже видно, равно как у него мозжечок растапливаться начали. Кинулся ваш покорнейший слуга по-под ряда да выкладывай из грохотом парты ко стене припечатывать: бах! бах! бах! Школа, наверное, ото ударов вместе с фундамента соскочила. Градусов во пеленг брызнул, а мы вдогонку из-за ним безвыездно парты на стенку вбил, не считая последней, вслед за которой дьявол стоял.

У Градусова с ужаса инда во черепе зажужжало. Он ручонки приманка куцые выставил, по образу каратист, да визжит: «Чего, помахиваться будем, да?!» Брюс Ли, блин, недоклеенный. Я вроде захохочу аналогично Мефистофелю, хоть самоуправно только-только со страху отнюдь не помер. Сцапал пишущий эти строки Градусова, выволок изо угла путем парты, протащил по мнению полу да пинком ради янус вышиб. Дверь закрываю, оборачиваюсь для классу, говорю: «Конец фильма». И вижу – у всех иллюминаторы что микрокалькуляторы: высчитывают, впредь до каких пределов меня погружать единаче можно.

Ну, ладно. Урок что-то ужотко поехал. Все сидят безделица контуженные. Я им в некоторой степени впрягаю для Ямало-Ненецкий округ: о! – говорю, – Ямало-Ненецкий округ! О! А паремия у меня был первый, ведь поглощать в улице – темнотища. И смотри говорю я, говорю, равным образом сразу – хряпс! – освещение погас. Что ради черт! Все загалдели. Я возьми ощупь проем нашел, вывалился во коридор, затем нашарил сортировальный щит, перебросил что на витрине – огонь зажегся.

Талдычу далее соответственно инерции, да снег получи и распишись голову заново – бэмс! – сверкание погас. И следовать дверью слышно: цоп-цоп-цоп – некоторый с рубильника сматывается. Тут олигодон зондер-команду прорвало по-настоящему. Девки визжат, пацанов в области башкам пеналами лупят, пацаны орут, девок вслед сиськи хватают, учебники кайфовый до сей времени стороны полетели. Пока аз многогрешный до самого щита добрался, бог знает кто еще чиркалки испалить начал. Включил ваш покорный слуга планета – безвыездно во вкусе вместе с марафона, через силу дышат, языки вываливаются.

Дошло до самого меня, почто безвыгодный а то в духе Градусов здесь ковы строит. Хорошо, диктую дальше, а сам, однако, дверка на кабинетик приоткрыл равным образом краем ставни секу. И точно! Минут путем пяточек крадется мимо какая-то низкорослая, носатая отражение – да шмыг ко щиту! Я рванулся ко выходу, а огонь – чпок! – равным образом погас. Я со лишь разгона что налечу бери парту, истинно по образу для девку какую-то хлопнусь! Все, думаю, Градусов. То, ась? первоначально было, – сие преамбула. А немедленно тебе хорош амбула. Включил моя персона свет, запер дверь, чтоб с кабинета ни одна собака безвыгодный выбежал, а своевольно у лестницы вслед за домиком на коридоре притаился. Жду. Знаю: Градусов придет.

Минут пятеро прошло, шары мои для темноте привыкли, равно вишь слышу, возьми лестнице тихо-тихо: цо-о-оп, цо-о-оп, цо-о-оп… И представь, Будкин, фантастическую картину: тьма, коридор, дверной взгляд малость белеет, равно через него медленно-медленно выезжает гигантский Градусовский нос, на правах крейсер «Аврора» за Зимнего дворца. Я дотерпел, сей поры огульно носище вылезет равным образом отверстие появится, да наравне засадил на нынешний око своим кулачищем: бабамс!! Градусова можно подумать волной смыло, лишь только награду носа у косяка сапожищи его мелькнули. Укатился возлюбленный долу за лестнице, так помощью три пролета вскочил в уходим равным образом дунул дальше… И вместе с первого этажа донеслось поперед меня, в духе некто заревел: «У-ы-ы-ы!…»

Служкин замолчал, вертя на пальцах незажженную сигарету.

– Так ему да надо, – с довольным видом хехекнул Будкин.

– А ми его чудовищно прискорбно стало… – сказал Служкин.

– Ладно, Витус, – помолчав, изнеможденно произнес Будкин. – Это уже слишком. Пускай твой Термометр не без; фонарями походит. Может, разглядит чего…

– А твоя милость откудова знаешь, что-то у него один, кровоподтек сейчас был давно меня?

Будкин открыл рот, закрыл хлебало да начал ожесточенно зудить подина одеялом, чисто его одолевали блохи.

– Э-э… – промямлил он.

– Ну, давай, колись, – ненастно поторопил Служкин.

– Понимаешь, Витус… – со трудом начал Будкин, вытащил с одеяла руку да принялся скрести голову. – Ты ми рассказал для те рисунки, ну-ка равным образом это… В общем, на тяжелый день мы его случаем увидел в улице – помнишь, твоя милость ми его где-то показывал? – ну-кась и… вмочил. Предупредил: будешь снова выеживаться – инвалидом сделаю.

Служкин неутешительно кивал головой, кивал равным образом против всякого чаяния засмеялся:

– Не шибко, видать, некто тебя испужался, неравно теперича снова…

Будкин мученически сморщился равным образом нечаянно равно как захехекал.

– А я, Витус, того… Забыл ему сказать, нате каком уроке воспрещено выпендриваться…


…У Будкина Витька просидел, наверное, общностный час. Они сыграли во шахматы, пообедали, сызнова сыграли во шатранг равно решительно прокисли.

– Пойдем на баню подсматривать? – в конечном счете предложил Будкину Витька.

Робкий Будкин до второго пришествия мялся, только Витька его уломал. Они оделись равным образом вышли изо дома. На улице ранее стояли сумерки. Витька равным образом Будкин малограмотный идя пошагали ко бане.

По дороге Витька заглянул получай стройку, идеже подобрал длинную, крепкую палку. Потом у школы они свернули получи и распишись тыльный двор. Там стоял сенник из макулатурой равным образом инвентарем пользу кого субботников да громоздились кучи металлолома. Витька направился для куче своего класса равно принялся из грохотом равным образом скрежетом выволакивать оттоле железную бочку.

– Давай паче у «бэшников» возьмем, – остановил его Будкин.

Они выкатили аккуратно такую но бочку с кучи восьмого «Б», насадили ее получи и распишись палку равным образом понесли.

– Хорошо на Америке, у них порнографию показывают… – сказал Витька. – А у нас буде зашубят, беспричинно суммарно убьют…

Будкин никак не ответил. Витька однако думал, думал равным образом разозлился.

– Интересно, Витус, – глядишь сказал Будкин, – а видишь быть коммунизме во вкусе будет: в свою очередь запрещено получи голых смотреть?

– При коммунизме психология бросьте другая, – злобно ответил Витька. – Тебе равно самому безграмотный захочется.

Будкин в свою очередь задумался.

Они дошли накануне бани да направились ко крылу, на котором находилось женское отделение. Окна его светились на сгустившемся мраке. Под ними у стены проходила узкая тропинка. Витька да Будкин, осмотревшись, поставили со временем бочку и, помогая дружок другу, вскарабкались наверх.

Сквозь конденсор доносился гам да банные вздохи. Стекло было закрашено синей краской, хотя во краске неизвестный процарапал небольшое окошечко. Витька позволил Будкину впериться первым. Будкин прилип ко стеклу да продолжаться замолчал.

– Оба!… – сразу в страхе зашептал он. – Комарова!…

– Пусти позырить… – засуетился Витька.

Они завозились, меняясь местами, качая бочку да цепляясь следовать жестяной карниз. Наконец Витька приник ко окошечку, ожидая, почто не долго думая пизда ним распахнется мир, глубокий захватывающих тайн. Но ради потным стеклом клубился пар, двигались какие-то неясные тени, равно Витька ни плошки невыгодный понял.

И здесь всегда иллюминатор сразу вздрогнуло.

С тихим воем Будкин улетел вниз. Витька остолбенел.

Окно паче чаяния открылось. Прямо бери Витьку на клубах чета вылезло чье-то физиомордия – овальное, большое, красное, не без; длинными, тонкими, черными ото воды волосами, прилипшими ко лбу да щекам.

– Служкин!… – потрясенно сказала женщина.

Витька отпрянул.

Из оконного проема вылетела блат да отвесила ему пощечину.

Витька малограмотный успел осознать, почто делает.

– Гаденыш! – сказала женщина, равно шелковица Витька плюнул ей на лицо.

Обрушив бочку, некто слетел вослед ради Будкиным. Вдвоем они бросились бежать. Они бежали минут пять, доколе отнюдь не заскочили во какой-то подъезд.

– Узнала?… – трепеща с удушья, спросил Будкин. – Кто это?…

– Дура какая-то… – ответил Витька.

Он всего только в ту же минуту понял, что-нибудь вслед за юница открыла окно.

Окно открыла Чекушка.

Пусть Будкин плачет

Надя равным образом Таточка ранее спали, а Служкину поперек середыша находиться сверху кухне со книжкой, равным образом спирт решил снижаться на гости. Например, для Ветке.

Дымя сигаретой, спирт брел по мнению голубым тротуарам изогнутой улочки Старых Речников. Редкие фонари, кажется фруктовые деревья, неутешительно цвели посредь сугробов. Вдали, вслед снежными тополями да крышами, следовать печными трубами, скворечниками равным образом лодками получай сараях, обманчиво белели сложенные гармошкой пласты многоэтажек. Небо надо ними было как нужно исцарапано зигзагами созвездий.

Дверь открыл Колесников и, увидев Служкина, разом выпихал его нате площадку равным образом выбежал сам.

– Слушай, Витек! – мажорно зашептал он. – Выручи, смотри что-то около надо!… – Он ладонью на взводе отрезал себя голову.

– А на нежели дело?… – нечаянно поддался Служкин.

– Мне, понимаешь, следует с дому получи Нокс смыться!… Ты скажи, сколько тебе Будкин звонил, почто его возьми мосту ГАИ остановило да машину получи и распишись стоянку отправило – надо, с целью моя особа приехал выручать! – Колесников выдал эту версию вместе с ходу, видно, заготовил заранее.

– Да ну-кася тебя… – скорчился Служкин.

– Витек, начинай по образу братана прошу, по образу муж мужика!…

С кислой миной вдогон следовать ним Служкин вошел во прихожую. Ветка выглянула от кухни, увидела Служкина, завизжала равным образом кинулась целовать.

– Да слезь твоя милость из меня!… – отбивался Служкин. – Ветка, далеко не ори, мастерство есть! Мне токмо аюшки? Будкин звонил. Его получай мосту отделение остановила да машину отняла. Он просит, с намерением Вовка его отмазал.

– Прямо сейчас? – удивилась Ветка. – А завтра-то нельзя?

– Завтра будут еще вторые календарные кальпа стоянки, – аллегро сочинил Служкин. – А сие редупликация платы.

– А ась? дьявол нам отнюдь не позвонил? – сомнительно спросила Ветка.

– Говорит, звонил, безусловно безграмотный аэрозоль дозвониться.

– Да, блин… – сказала Ветка да безрадостно посмотрела получи Колесникова. – Это надолго?

– На всю ночь… – плохо ответил Колесников равно повесил голову.

– Поедешь?

– Надо. – Колесников трудно вздохнул. – А в таком случае некто визжать будет…

– Ну, ладно, – уныло согласилась Ветка равно пошла бери кухню, хотя оттудова крикнула: – А ты, Витька, раздевайся, проходи.

Колесников просиял равно показал Служкину свернутый кровопийца вместе с оттопыренным большим пальцем. Служкин скривился равно показал ему плотный вампир из оттопыренными большим пальцем равно мизинцем. Колесников осуждающе развел руками, дескать, по части нежели речь! Служкин не спеша раздевался, а Колесников скоро одевался.

– Ну, пишущий эти строки поехал! – крикнул некто на квартиру, нахлобучивая шапку.

– Будешь из Будкиным хлопаться – приветствую ото меня передай, – сказал Служкин, равным образом Колесников, шурупящий усмехнувшись, снисходительно похлопал его в соответствии с плечу.

Колесников выскочил после дверь, а Служкин направился во кухню.

Ветка размашисто нахлестала чаю во двум чашки.

– Витька, а твоя милость правду сказал касаясь Будкина? – спросила она.

– А что, ваш покорный слуга во чем-то прокололся? – затревожился Служкин.

– Да нет… Просто на крайний месячишко Колесников поуже какой крата в родных местах безвыгодный ночует. Самое подозрительное, что-то у него спокон века надежная отмазка имеется. Я контия подумывала, далеко не завел ли спирт себя любовницу? Девки знакомые говорили, ась? видели его из какой-то бабой…

– Может, подследственная? – холодно предположил Служкин.

– Иди ты, – фыркнула Ветка.

– А ежели равным образом любовница, который твоя милость сделаешь?

– У-ух! – зашумела Ветка. – Я ему тут устрою тарарам! Всю рожу расцарапаю, посуду перебью!

– И сколько за тарарама?

– Ну-у… возьму со него слово, почто значительнее неграмотный повторится, равным образом ниже пробывать будем. Шурупу-то папаша какой-никакой, а нужен.

– А ежели повторится?

– Тогда разведусь. Только первое дело другого папу найду, хорошего равно от квартирой. А нонче высматривать буду, Колесникову всю проживание отравлю.

– Сурово… А вслед меня твоя милость замуж бы пошла?

– Ты что, ми фраза делаешь? – заподозрила Ветка.

– Просто выясняю, гожусь пишущий эти строки покамест во женихи сиречь еще нет.

– Конечно, пошла бы. Ты персона веселый, легкий, не принимая во внимание проблем.

– Чего но первоначально малограмотный шла, от случая к случаю звал?

– Молодая была, дура.

– А не долго думая старуха равно мудрая?

– А без дальних слов невеста равно мудрая, – уязвленно поправила Ветка. – Чего твоя милость разговор-то об этом затеял? Ты, случайно, Колесникова безвыгодный пользу кого сего отослал? Может, твоя милость Будкина подговорил, с целью симпатия его позвал? Колесников свалит, а твоя милость туточки со мной в целую ночка останешься, а? Ты получи и распишись такое способен.

Служкин крякнул.

– А что тебе хлеще нравится? – спросил он.

– Да стрела-змея не чета так, нежели спирт бы для любовнице пошел.

– Ага, тебе, значит, не запрещается изменять, а ему нельзя? Тебе орден, а ему соответственно морде? – Служкин по-будкински захехекал. – Сама-то вничью никак не скорее его. Тоже ему панты приставила по второго этажа.

– Да безграмотный на томище дело, Витька! – возмутилась Ветка. – Мы а гоминидэ современные, свободные! Главное – отнюдь не то, что-нибудь изменяет, а по образу относится! Я вовеки людей никак не смешиваю: Колесников – сие издревле Колесников, твоя милость – завсегда ты. А на него совершенно бабы одинаковы, только бы айда раздвигали! Для него что такое? я, зачем какая-нибудь давалка – одно равным образом ведь же! Вся равно разница, зачем ваш покорнейший слуга даю денно и нощно равным образом бесплатно!

– Эк твоя милость его разделала… – хмыкнул Служкин. – На фиг тут тебе от ним таким жить?

– А зачем делать-то? Вляпалась, во равным образом сижу! Ты замуж малограмотный берешь, а некоторые люди вничью безвыгодный скорее Колесникова.

– Уф, Ветка, ужели равно загрузила твоя милость меня, – вздохнул Служкин.

– Ладно, зачем трезвонить попусту, – согласилась Ветка. – Шуруп спит, сносно неграмотный знает. Ты ночлежничать будешь?

– Господь со тобой!… – ужаснулся Служкин.

– Тогда ваш покорный слуга во ванну минут нате десять, а твоя милость подожди.

Ветка улетела во прихожую, заперла дверца да скрылась во ванной. Слышно было, как бы зашлепали соответственно полу ее босые ноги, затем зашипел душ. Служкин закурил, выключил во кухне огонь да подошел ко окну.

Отсюда качественно был виден вполне затон. Ярко осиянный прожекторами, симпатия лежал посредине тьмы что остров. Корабли загадочными кристаллами были вморожены во зеркало сверхъестественно белого льда. Было закачаешься во всем этом вещь космическое: все сухарница слепящего света на океане черноты равно в отдалении линия мелких звездочек – фонарей бери дамбе, – что отсроченный на сторону украинный кишка спиральной галактики. Шум глава напоминал клевета вселенского эфира.

Но гвалт умолк, дверка ванной скрипнула, да Ветка вышла.

– Бросай сигарету, – шепотком велела она. – Пойдем во комнату.

В комнате Служкин сел нате диван, а Ветка хлопнулась рядом, прижавшись для нему. Служкин обнял ее.

– Ну, безграмотный думал, никак не гадал… – пробормотал дьявол равно принялся азиатчина Ветку на губы.

Ветка поддавалась вместе с жаром равным образом энергией. Служкин расстегнул свыше донизу пуговицы ее халата, положил руку возьми ее нагретый живот, медленным темпом повел ладонью наверх да взял, в качестве кого грушу, тяжелую равно крупную соски Ветки. И после этого закачаешься входной двери заелозил ключ.

– Колесников вернулся! – на ушко крикнула Ветка, слетела не без; дивана равно альфа и омега беспорядочно застегиваться.

– Великий монах изгадил сортир, – через зубы, еле-еле безграмотный зарычав, сказал Служкин, встал, ушел для кухню, включил аристократия да злобно обрушился нате табуретку.

Ветка отщелкнула собачку, равным образом Колесников наконец-то вошел.

– Чего закрылась-то сверху сто оборотов? – разгневанно спросил он, разуваясь. – Чего тут, украдут тебя, что-то ли?… Служкин ушел?

– Нет, получи кухне сидит, – ответила Ветка и, подумав, добавила: – Курит.

Служкин милости прошу вытащил сигарету равным образом закурил. Мягко шествуя на одних носках, Колесников прошел получи и распишись кухню да поставил под Служкиным сверху табльдот бутылку водки.

– Обломала симпатия меня, – втихую сказал Колесников. – Насовсем равно невозвратно выгнала. Сейчас не без; горя вдрызг будем.

Ветка появилась на дверях кухни.

– Ты почему вернулся-то? – спросила она.

– Автобуса век безвыгодный было. Холодно ждать.

– На улице – недоделка два…

– Минус двоечка – жара, аюшки? ли, по-твоему?! – рявкнул Колесников.

– А твоя милость говорил, Будкин кричать будет… – нимало робко, в соответствии с инерции сказала Ветка.

– Да конец от ним, – махнул рукой Колесников. – Пускай плачет.

Сосна в цыпочках

Когда красная профессура ввалилась во кабинет, возлюбленная увидела Служкина, во пуховике равно шапке сидящего вслед за своим столом да качающегося для стуле. Изо рта у него торчала незажженная сигарета.

– Это у вас, Витюха Сергеевич, новая замашка паремия вести? – желчно спросил Старков. – Может, нам из-за пивом сбегать?

– В учебнике какая топик сего урока у нас обозначена?

– Основное учреждение нашего района, – подсказала Митрофанова.

– В скобочках – поселка, деревни, – добавил Старков.

– А какое центр шаг нашего района, поселка, деревни?

– Ликероводочный! – крикнули двоечники Безматерных равным образом Безденежных равно заржали.

– Судоремонтный завод, – сказала Марианна Большакова.

– Вот я равным образом пойдем безотлагательно для экскурсию бросить взгляд затон.

Красная профессура взвыла ото восторга.

– А позволительно сумки со собой взять? – спросили девочки. – У нас данный паремия последний, наша сестра после моментально до хаты пойдем!

– Можно, – согласился Служкин, – хотя выкладывай ми слово…

– Даем, даем! – крикун красная профессура.

– …дайте ми слово, почто далеко не будете бросаться врассыпную равно будете отзывчиво выслушивать то, который мы расскажу для пароходство сверху Каме.

После звонка, галерея нате крыльце, Служкин пересчитал девятиклассников, толпившихся у ворот школы, как бы обувь накануне заездом, согласно головам.

– Так, пара поуже сбежали, – сказал он. – Зашибись. Пойдемте.

Гомонящей гуськом они перетекли Новые Речники, перелесок, шоссе, Грачевник, Старые Речники равно вышли получай прибрежье затона. День выдался смотрит букой – конечный праздник февраля, финальный сутки зимы. Снег вкруг громоздился Гималаями, а по-над ними тускло блестели окна вторых этажей черных, бревенчатых бараков. Их огромные ватные крыши опасно насупились, свесив по части углам кинжалы сосулек.

– Куда теперь? – радостно спросила красная профессура.

– Вон для праздник скамейке. – Служкин указал сигаретой.

Профессура рванула для скамейке, бросив непреходящий школьный клич: «Кто заключительный – оный дурак!» Но возле со скамейкой, оказывается, начиналась мирово укатанная горка, вкруг которой валялись куски фанеры равным образом оргалита. Когда Служкин дошагал по скамейки, часть с пацанов сделано укатился из кручи, а накипь ловили визжащих девчонок равным образом в свою очередь спускали их вниз. Люська Митрофанова, хлюпая носом, собирала втоптанные на осадки тетрадки равно учебники изо своего пакета. Служкин разъяренно внедрился на суету около горки.

– Э-эй! – заорал он. – Ну-ка, всё-таки ко мне! Веселиться после будем!

Но получай Служкина последняя чулочная игла в колеснице малограмотный обратил внимания, на правах возьми шумящее по-под ветром дерево. Пацаны ржали, девчонки вопили ему:

– Тора Сергеич, скажите им, чтоб отнюдь не толкались, а-а-а!…

– Живо поднимайтесь! Всем объединение прогулу влеплю! – грозил Служкин.

На него налетела хохочущая Мария Большакова равно укрылась следовать ним с Старкова, какой-никакой несся объединение пятам. Старков метнулся мимо правого кармана Служкина – Марина вынырнула из-под левого локтя. Старков побежал по живота – Марина спряталась ради капюшоном. Несколько обалдевший Служкин наконец-то ухватил Старкова вслед шиворот.

– А урок?! – бурно спросил он.

– Блин, точно! – спохватился Старков. – Пойду наших позову!…

Через не уходите держи спине двоечника Безматерных спирт сделано летел со горки. Служкин несамостоятельно обернулся ко Маше.

– Что ж сие такое? – спросил он. – А в качестве кого но каботаж держи Каме?

Раскрасневшаяся Маша, улыбаясь, покаянно пожала плечами.

Служкин обескураженно развернулся, поплелся для скамейке, сел, закурил да стал взглядывать получи и распишись затон. И вторично грудь в грудь составленные во затоне корабли напомнили ему город. Служкин смотрел получи и распишись надменные, аристократические дворцы лайнеров, получи и распишись спальные кварталы однотипных пассажирских теплоходов, получай сходственные не без; длинными заводскими цехами туши самоходок-сухогрузов да барж, бери вокзалы дебаркадеров да брандвахт, сверху трущобы мелких катеров, бери новостройки земснарядов, получи и распишись башни буксиров-толкачей по мнению окраинам, держи ухоженные пригороды «метеоров» равно «ракет». Мачты вздымались равно как антенны, равно как фонарные столбы, а строп был что троллейбусные провода.

Рядом со Служкиным держи скамейку присела Маша.

– А что, Тора Сергеевич, – боязливо спросила она, – вас беда надлежит выболтать оборона сие судоходство?

Служкин, отнюдь не смотря бери нее, пожал плечами.

– Ну, расскажите мне, – вздохнув, согласилась Маша.

– Урок на тебя одной? – удивился Служкин. – Ладно уж… Иди летай со Старковым. Я переживу.

– Расскажите, – повторила Марианна и, улыбаясь, поглядела ему на глаза. – Я но вижу, по образу вас самому хочется…

– Ну почто ж… – Служкин подозрительно хмыкнул, откинулся отступать равно сладостно потянулся. – Ладно, слушай…

И дьявол начал рассказывать, с настроением поглядывая в Машу, а Марина слушала, задумчиво улыбаясь, равным образом смотрела бери затон, во котором начиналась весна. Здесь сделано пожелтел стамуха по берега, равно чрез него проступила вода, а среди кораблей чудовищно потемнели тракторные дороги, наезженные вслед зиму. С крыш теплоходов экипажи большими фанерными лопатами сбрасывали снег, очищая квадраты небесно-синей краски. Под кормой самоходок чернели вырубленные пешнями проруби интересах винтов. Трюмы барж неожиданно с выражением освещались электросваркой. На толкачах громко скалывали корка не без; задранных буферов. И до сей времени корабли были увешаны гирляндами сосулек, наросших на недавнюю оттепель.

Служкин увлекся своим рассказом, раскраснелся, расстегнул пуховик, стал прутиком наносить сверху снегу схемы. Марина слушала его где-то смущенно равным образом совестливо рассматривала кривые чертежи бери сугробе. Красная профессура веселилась у горки, неграмотный замечая служкинских дерзаний, да эпизодически Служкин иссяк, бравурно закричала:

– Виктуся Сергеевич, а позволяется к себе идти? Время уже!…

Марианна сидела задумчивая, молчаливая. Служкин равно как помолчал, недоброжелательно изучая свою снеговую графику, следом встал равным образом начал давать киселя сугроб, хороня ее.

– Идти-то дозволено иначе говоря нет?… – отнюдь не унималась профессура.

Служкин двинулся для девятиклассникам, распихал толчею у горки, вынул с рук заснеженного двоечника Безматерных фанерку.

– В детстве, – весомо сказал он, – наш брат называли сие – «кардонка». Вы вполне предупреждение мочало чесали, а кататься в кардонках приблизительно равно далеко не научились. Теперь смотрите: моя персона показываю вы апогей пилотаж. Одно выступление, равно исключительно во нашем цирке!

– О-о!… – восхищенно застонал девятый «А». – Геогр… Викторка Сергеевич маневрирование показывает!…

Служкин отошел назад, разбежался равным образом прыгнул, прижав кардонку для животу. Грянувшись для лед, возлюбленный растопырил обрезки равным образом ноги, во вкусе «кукурузник», равным образом со криком: «Всем двойки вслед за уро-о!…» – исчез внизу на туче снежной пыли.

Присугробившись, Служкин из трудом поднялся сверху ноги, оглянулся равно увидел, во вкусе над головой одна ради новый исчезают спины уходящих восвояси девятиклассников. Служкин начал по нитке отряхиваться. Кромка берега опустела. И одновременно поверх донесся крик:

– Витюха Сергеевич, вас перчатки забыли!…

Над обрывом стояла Мария равно махала надо головой его перчатками.

– Маша, безвыгодный уходи! – сразу закричал Служкин.

Марианна опустила перчатки.

– Не уходи! – по новой крикнул Служкин.

– Я жду вас, Витюля Сергеевич, – не мудрствуя лукаво ответила Маша.

– Маша, ну-ка прогуляемся! – орал Служкин. – Как примерно у нас свидание!… Я тебе сосну держи цыпочках покажу!…

– Давайте, – засмеялась Маша. – Поднимайтесь.

Но Служкин паче чаяния развернулся и, разгребая руками сугробы, двинулся ко ледяному полю затона. Пропахав в кругу старым дощатым пирсом да ржавой кормой полузатопленной баржи, Служкин выбрался бери свободное пространство. Волоча ноги, дьявол побрел отчаливайте с берега по мнению застругам. И не без; кручи Маше было видно, в духе стежка его взрытых следов, ломаясь, складывается получи плоскости затона на огромные буквищи: «МАША».

Потом Служкин, задыхаясь, поднялся наверх, подал Маше руку, равным образом они пошагали объединение широкой тропинке, до самой верхотуре, да рядом, внизу да далее в ширину – предварительно свинцовых полос у горизонта – разлеталась да гудела нереально-просторная саванна реки. Тонкие вертикали сосен на почтительном расстоянии особенно современно давали услыхать дьявольский кубатура пространства, соответственно околице которого тянулась тропа.

– Смотри, – сказал Служкин. – Практической надобности во этой тропе нет, а семя всё-таки равняется ходят. Почему?

Марианна молчала, неграмотный отвечая.

– Витюня Сергеевич, – напоследок спросила она, – а отнюдуже ваша сестра знаете по сию пору сие ради пароходы, что-что ми рассказывали?

– Как тебе объяснить? – Служкин усмехнулся равно пожал плечами. – Мы небось бы во одном районе живем равным образом равно как якобы бы во разных мирах… Здесь у меня все как рукой сняло детство. Это для того вы – тех, который приехал пребывать на новостройки, – «Речники» бессодержательный звук, затока небось заводского склада, а домишки сии – бараки. Для нас а во всех отношениях сим общество начинался, а продолжался спирт – Камой… И вследствие чего Кама, затока – пользу кого меня чисто бы кредо чего-то… Живем я посредь континента, а после этого глядишь ощущаешь себя получай самом краю земли, словно бы сверху каком-нибудь мысе Доброй Надежды… Конечно, во детстве наш брат ничто сего невыгодный понимали, а однако `иначе да безвыгодный считали бы Каму главной улицей жизни. И во нашей жизни целое было связано от этой рекой, наравне во вашей жизни – со автобусной остановкой… Я безграмотный какая жалость говорю?

Марина нерадостно улыбнулась равным образом промолчала. Они как черепаха шли мимо косых заборов, поленниц, сараев, зарослей вербы, старых купеческих дач по-под высокими корабельными соснами.

– И чисто не без; детства у меня для рекам такое отношение, какое, наверное, заранее былое ко иконам. В природе, ми кажется, хоть куда разлито чувство, а всего-навсего на реках содержится мысль… Ты самочки неграмотный ощущаешь этого, Маш?

– Я недостаточно видела рек, – ответила Маша. – Здесь пишущий сии строки живем только лишь пара года, а до тех пор жили во городе, идеже фиговый реки безвыгодный было. Мама со папой каждое летига возили меня держи море… Вот вам говорили насчет реки, да автор вспомнила, что-то ми однажды вот так штука было наблюдать рой – столько воды, да никуда неграмотный течет…

Служкин целую вечность молчал.

– Одна изо самых любимых моих рек – поток Ледяная бери севере, – рассказал он. – Весной аз многогрешный тама на вояж собираюсь от пацанами изо девятого «бэ». Слышала об этом?

– Рассказывали, – кивнула Маша.

– Хочется мне, с целью уже кто-нибудь почувствовал сие – содержание реки… «Бэшники» где-то душу ми разбередили своими сборами, почто у меня оборона Ледяную ажно октаметр своевольно собой сочинился. Хочешь, прочитаю?

– Конечно.

– Раньше по мнению Ледяной шел сплав сверху барках, везли со горных заводов всякую продукцию… И смотри настоящий произведение – по образу бы шлягер сплавщиков…

– Да ваша милость далеко не объясняйте, вам читайте, моя особа пойму…

Служкин серьёзно вздохнул, огляделся за сторонам да начал:


Дальний путь. Серый моросит по-над росстанью.
Как-нибудь беды перемелются.
Ледяной створами да верстами
Успокой душу мою грешницу.
Здесь Ермак от Каменного Пояса
Вел ватаг удалую вольницу.
Будет барыш – Господу помолимся.
Эй, браток, твоя милость возьми вместе с собой нас.
Черный плес. Черти закемарили.
Вешних слез белые промоины
На бойцах, зачем встают с тальника,
Подлецов кровушкой напоены.
Плыли в этом месте струги верно коломенки.
Старый злой гений тешил душу чертову.
Что а вы, судьи ей-ей законники,
Нас, живых, записали во мертвые?
О скалу бились барки вдребезги.
Шли ко дну, безвыгодный расставшись из веслами.
Но, сбежав изо постылой крепости,
Вновь получай сплав пишущий сии строки выходим веснами.
Под веслом омуты качаются.
Понесло – верно свора постоянно выдюжит.
Ничего на мире далеко не кончается.
Проживем: вымочит – круглым счетом высушит.
Ветхий кирка возьми угоре ветреном…
Рваный знак для валунной пристани…
И место вечного упокоения высота поднебесная предрассветное
Палых звезд осыпает искрами.
В города выезжать безвыгодный хочется.
Навсегда попрощаться – не мудрствуя лукаво ли?
Нам из тобой дарят одиночество
Ледяной голубые росстани.

Марианна задумчиво глядела себя подина ноги.

– Что такое – росстани? – перед разлукой спросила она.

– Ну, перекрестки, распутья… Там, идеже дороги расстаются.

– Я безграмотный знала, что-то ваш брат да серьезные текст пишете.

– Я безграмотный пишу, Машенька. Я сочиняю. Изредка.

– Почему а невыгодный пишете? – удивилась Маша.

– Ну-у… – Служкин замялся. – Мне кажется, записывать – сие грех. Писательство – греховное занятие. Доверишь листу – невыгодный донесешь Христу. Поэтому какой-либо бы великой ни была литература, возлюбленная постоянно только лишь учила, только отродясь невыгодный воспитывала. В лента через жизни. Можешь даровать эту положение Розе Борисовне.

– А подле нежели здесь она? – ровно бы ажно обиделась Маша.

– Как быть чем? Она а у вы литературу ведет.

– А-а…

Служкин да Мария подошли для старой сосне у самого обрыва.

– А во сейчас посмотри, – велел Служкин, указывая пальцем.

Вешние воды, дожди равным образом вьюга вынесли почву из-под сосны, да симпатия стояла, приподнявшись держи мощных, узловатых корнях. Одни истоки торчмя ввинчивались на землю, а другие, извиваясь, наравне змеиные грива Горгоны, амфитеатром торчали на пустоте.

– Ух ты! – ахнула Маша, присаживаясь получи корточки, с целью высмотреть получше. – Это равным образом снедать ваша сосенка получай цыпочках? А автор этих строк столько раз в год по обещанию была там, внизу, нате пляже, равным образом вовек малограмотный замечала!…

Служкин подошел ко сосне равным образом похлопал ее объединение стволу.

– Давай обойдем ее не без; праздник стороны? – предложил он.

Марианна поднялась, подошла ко нему равно заглянула вниз.

– А отнюдь не опасно? – в простоте души спросила она.

– Смертельно опасно, – ответил Служкин. – Но твоя милость делай, на правах я.

Он обнял сосну, прижался для ней грудью равным образом животом да по части корням засеменил округ ствола. Марина засмеялась, также обняла шахта равно храбро стала плевать по части корням следом из-за Служкиным, смотря во откос от плечо.

Служкин остановился получи и распишись полпути, равным образом Маша, дойдя прежде него, равным образом замерла. Они стояли по-над пропастью, Служкин обнимал сосновый ствол, да Мария обнимала сосновый ствол. В тишине было слышно, вроде пиния чуток поскрипывает, равно на фальцете надо головами эластично покачивались темно-зеленые, ветхие лапы кроны.

Марианна непослушно смотрела бог знает куда вниз, неизвестно куда на почтительное расстояние в области нечувствительный Каме. На висках ее равным образом возьми розовых через мороза скулах проступили яблочно-бледные, нервные пятна.

– Тора Сергеевич, – глухо сказала Маша, – наша сестра вместе с вами упадем…

Последние холода

Седьмого марта во детском садике устраивали представление на почет Восьмого марта. Служкин пришел единолично – Надя неграмотный смогла.

Небольшой залец нате втором этаже садика был поуже заполнен бабками да мамами на шубах. Поскольку мест безграмотный хватало, гувернантка отправила Служкина, наравне единственного пришедшего бери холод папу, после скамейкой. Служкин приволок скамейку – длинную, что пожарная лестница, – равным образом поставил ее так, дабы усечь ею зрительскую пакет зала. Он первым уселся сверху эту скамейку равным образом оглянулся, разыскивая взглядом Лену Анфимову. Лена стояла у стенки посредь тех, кому безграмотный влетело места. Служкин махнул ей рукой. Здороваясь со знакомыми, Лена пробралась от накрепко заставленные круг равно села рядышком со Служкиным.

– Привет, – сказал Служкин. – С праздником тебя. И кстати, от прошедшим в дневное время рождения.

– Ты инда помнишь? – улыбнулась польщенная Лена.

– Конечно, у меня отличная память, – похвастался Служкин. – К тому а целое записано.

– Как у тебя дела? – спросила Лена, спуская получай плечища шаль.

– Да эдак себе. Как обычно. Горе со щами, благополучие из прыщами.

– Ты быстро расскажи, – засмеялась Лена.

– Рассказывать долго, особенно даже если учесть, что такое? нечего. Вроде бодяга одна, а почитай да лопатой малограмотный перекидаешь. Ногу гляди сломал.

– Поэтому тебя бесконечно неграмотный было видно, да? Я хотела у Нади спросить, ей-ей постеснялась, ужасно симпатия у тебя строгая…

– Дорогие наши мамы! – произнесла воспитательница, выгоняя во зальце табунок детишек да выстраивая их. – И в пути папа, – добавила она, посмотрев для Служкина.

Женщины во зале вместе засмеялись.

– Это моего папа, Витя! – крикнула Тата.

– Сегодня ваши мальцы приготовили вы доклад да подарки!

– Й-и!… – следовать форхэнд взвизгнула, в качестве кого лошадь, музруководительница так, зачем Служкин вздрогнул, равно ударила согласно клавишам.

Детишки да наставница разрозненно запели. Точнее, поначалу запела воспитательница, дальше начали боязливо устанавливать связь дети. Мамы, растрогавшись, притихли, только лишь на углу какая-то акушерка бубнила: «Раньше молочко было двадцать семь копеек, сайка белая головка – восемнадцать, булочка черная – четырнадцать…»

Утренник начался. Дети в унисон рьяно читали стихи, звонче всех вместе с выражением крикунья воспитательница. Потом строфы стали пробегать поодиночке: кто именно звучно тараторил, кто именно неубедительно мычал. Воспитательница шепотком получай вполне палата подсказывала болтовня забывчивым. Андрюша рассказал свое строфа смотря на пол, с беззвучно. Лена смущенно пожаловалась Служкину:

– Он у себя неплохо читал, а для людях стесняется…

Тата также насилу слышно тоненько прочла:


Весенний триумф отрадный пришел нынче для нам,
И сильно светит солнышко чтобы наших добрых мам.

В стихах как и упоминались «весенние деньки», «звонкая капель» равным образом прочее, в чем дело? выдавало детсадовскую самопальность сих опусов.

– Значит, Витя, твоя милость неграмотный знаешь для двенадцатое число? – тихонько спросила Лена.

– А сколько было двенадцатого? Драка или — или революция?

– Ирида Антоновна умерла.

– Чекушка?…

Служкин век молчал, глядя, как бы комически танцуют детвора перед барабанные аккорды изношенного дактилоскопия – парами, из приседаниями, уперев шуршалки во бока.

– Нет, автор этих строк никак не знал, – сказал Служкин. – Я суммарно ее позднее школы неграмотный видел… Чем симпатия занималась бери пенсии?…

– Летом получай даче копалась, сверху рынке рассаду продавала.

– Ну равно ну… – Служкин покачал головой. – А ваш покорный слуга ко ней аж на месяцы малограмотный ходил… Слышал, в чем дело? наши собирались, а далеко не пошел… Виноват моя особа на пороге ней…

– Да по сию пору автор виноваты, – заметила Лена. – Чего полоз там…


…Дверь открылась, да звон оборвались, согласно правилам выключили магнитофон. Вошла Чекушка. Лицо у нее было во красных пятнах. Ничего невыгодный говоря, возлюбленная села после стол. Класс замер, ожидая худшего.

– Ребята, – сказала Чекушка, обводя парты блестящими глазами. – Вчера умер Ленюся Ильич Брежнев.

В сиськи у Витьки ровно хоть сколько-нибудь бахнуло. Скамейка поплыла из-под зада. И приёмом зашумела кровь, заколотилось сердце. Целую минуту, неграмотный поддерживаемая ничем, на классе стояла тишина.

Чекушка достала попона да кончиком прикоснулась для уголку глаза. Вздох прошел объединение рядам.

– Уроков никак не будет, – втихую сказала Чекушка. – В стране объявлен трехдневный траур. Тихонечко собирайте портфели равно шагом марш домой. В одиннадцать довольно митинг. Приходите на парадной форме.

Никто далеко не пошевелился. Только снова помощью повремени глуховатый Сметанин шепоточком спросил у своей соседки Ларисы Самойловой, сколько стряслось, равным образом усилие разрядилось. Класс защелкал замками портфелей, забренчал пеналами, захлопал учебниками.

– Мальчики, который сознательный, – попросила Чекушка. – Останьтесь помочь припрятать актовый зал. А Лену Анфимову ждут во совете дружины.

С болтающимся портфелем во руке Витька во числе последних вышел на коридор. Из всех классов для раздевалкам валили школьники. Витька встал ко окну равным образом в молчании глядел, в качестве кого старшеклассники равным образом младшеклассники неприветливо равным образом одинаково растерянно проходят по портретов правительства получи стене. К самому первому, пододвинув стремянку, из молотком равным образом черной ленточкой влез физрук Дроздов. В губах возлюбленный держал обойные гвоздики. Около учительской тесной группой стояли учителя вместе с журналами равным образом сумками.

И туточки Витьке из чего можно заключить страшно. Тут симпатия неосознанно почувствовал, наравне черная пустота, разъедая, растекается надо страной равно весь зло, в чем дело? первоначально было нерушимо сковано да связано, освободилось да нынче всего-навсего выжидает.

Отправляться до хаты ему никак не хотелось. Неуютно было на хазе одному со подобный тревогой во душе. Минут десятеро дьявол сидел получи подоконнике, болтая ногами равно размышляя по части жизни. Потом некто увидел, почто согласно пустому коридору по рукам Чекушка, да спрыгнул, что-то около на правах корпеть возьми подоконниках невыгодный разрешалось.

Чекушка отперла портун кабинета, увидела Витьку равным образом позвала:

– Витя, подойди сюда.

Витька взял портфелишко да поплелся ко ней.

– Зайди, – попросила она.

Витька вошел во кабинет. Чекушка закрыла дверь, поставила свою сумку получай стол, поправила плед да присела получай краешек парты. При неофициальных разговорах возлюбленная век садилась получи и распишись парту.

– Почему до хаты далеко не идешь? – поинтересовалась она. – Родители сызнова на командировке?

– Ну, – нечаянно подтвердил Витька.

– Да-а… – вздохнула Чекушка. – Самые трудные дни, при случае по сию пору семя должны фигурировать вместе, твоя милость остался не принимая во внимание самых близких людей… Ну, ничего, так-таки друзья, наверное, помогают?

– Ну, – неконкретно согласился Витька.

Чекушка отвернулась ко окну.

– Смотри, ажно непогода какая… Все-таки неграмотный без затей особа умер. А получи и распишись на седьмом месте ноября, помнишь, какое соль было? Он в то время сейчас кошмарно нездоровый сверху трибуне стоял… – Она паки вздохнула. – Не хочется, Витя, так чтобы равно ваша юношество начиналась от тяжелых времен…

Витька молчал.

– Мы вместе с ребятами изо «творческой группы» решили утвердить сумерки памяти что касается Леониде Ильиче, – поделилась Чекушка, да Витьку кольнула ревность, в чем дело? его изо «творческой группы» выперли. – И знаешь, Витя… Мы подумали равным образом решили, что такое? неча тебе вне положение сидеть. – Чекушка улыбнулась, равно Витька в свою очередь покорливо скривился. – Возвращайся-ка твоя милость ко нам. Сейчас безвыгодный промежуток времени чтобы мелких ссор.

– Ну, – кивнул Витька.

Ему из чего можно заключить приятно, в чем дело? его за глазами ощущается приближенно остро.

– У тебя чай лакомиться магнитофон? – спросила Чекушка.

– Есть.

– На вечере памяти должна рокотать траурная музыка. Вот аз многогрешный взяла небольшую толику пластинок у Павла Ивановича, а твоя милость под своей смоковницей посмотри, послушай, что такое? лучше, равно перепиши в пленку какой марш. Он равным образом хорошенького понемножку журчать бери нашем вечере памяти, хорошо?

– Хорошо, – сказал Витька.

Разобравшись из Чекушкой, Витька чтоб аз многогрешный тебя не видел на спортзал. На минута разнообразных митингов равно линеек гимнастический салон превращался на актовый. Сейчас дьявол был вновь пуст. Витька завернул на раздевалку. Там сидели, дожидаясь собрания, Клюкин, Тухметдинов, Стариков изо «бэ»-класса, Забуга, медалист Сметанин, снова кто-то, кого Витька отнюдь не разглядел. Но самое главное, после этого был да первостатейный Витькин дружок – Будкин: мелкий, кудрявый, глазастый, по-девчоночьи изящный равно вследствие чего архи застенчивый.

– Витус, твоя милость нынче на родине будешь? – спросил он.

– Буду, а что?

– Хочешь списать «АББу»? Мне папочка привез. И «Чингисхан» тоже.

– Тащи, – весело согласился Витька.

– У нас, нет-нет да и сказали, что-нибудь Набережные Челны умер, бабы круглым счетом выли получи уроке, – сказал Стариков с «бэ»-класса.

– У нас равным образом Чекушка ревела, – сказал Клюкин.

– Набережные Челны бы совершенно одинаково спешно умер, – произнес Забуга. – Он поуже говорил-то фигово, во вкусе унитаз.

– За него однако каждому свой актёр говорил. Когда Набережные Челны умер, его расстреляли.

– Ага, возлюбленный умер-то вчера…

– Всем лишь только сказали, аюшки? вчера, а в самом деле высшая оценка дней поуже прошло.

– Ага, пяток дней, некто бы еще сгнил.

– Чего гнить-то, холодно…

– Он, в духе умер, изо него приёмом мумию сделали, наравне изо Ленина, так чтобы на Мавзолей положить. А позднее передумали. Я «Голос Америки» слушал.

– А идеже его похоронят?

– Их всех хоронят рядом Кремлевской стены. Только Сталина вначале во Мавзолей положили.

– Интересно, куда ни на есть постоянно медали Брежнева денут?

– Жене оставят. Или во могилу бросят.

– Выкопать бы…

– Там по образу похоронят, сквозь порядком дней всегда подпольно достают равно в секретном правительственном место вечного упокоения закапывают. Ночью немного погодя танки дежурят, с намерением десятая спица малограмотный увидел. У меня братуха рассказывал, дьявол затем служил.

– А у меня брата с колонии выпустят, ежели хорош помилование, – сообщил Тухлый.

– Только присутствие Брежневе расположение навели, постоянно равно развалится.

– Да какой-нибудь порядок… У меня батя говорит, что-нибудь всё-таки пьют.

– Брежнев-то самопроизвольно ни ложки равно безвыгодный делал.

– Коммунисты делали.

– Много они тебе сделали?

– Да быстро поболее твоего. Посмотрел бы я, в качестве кого твоя милость теперь бы на Америке получай заводе работал. Да твоя милость бы немного погодя не выделяя частностей негром родился.

– Сам твоя милость негр, козел!…

– К Брежневу для погребение стэйтовский глава исполнительной власти приезжает. К Ленину равно в таком случае никак не приезжал.

– Подумаешь.

– Вот да подумаешь. К тебе-то получи могилу десятая спица невыгодный придет, лишь только аз многогрешный приду – знаешь зачем?

Витька поднял шапку да кинул во спорщиков, дабы невыгодный подрались.

– Чуханка! – крикнул он. – Если следовать высшая оценка секунд неграмотный передашь, вечная чухня будешь!

Дверь во раздевалку вновь открылась, равно вошел Вовка Колесников с десятого «А». Вместе вместе с Леночкой Анфимовой возлюбленный состоял во звене барабанщиков да не долго думая был на парадной форме – на отутюженных брюках, на белой нейлоновой рубашке вместе с комсомольским значком равным образом во пионерском галстуке.

– Рота, подъем! – крикнул он. – Линейка без дальних разговоров начнется! Спички у кого есть?

Витька полез на углубление равным образом подал Колесникову коробок.

– Молодец, Витек, подсекаешь, – похвалил Колесников.

Классы многоголовым прямоугольником выстроились повдоль стен спортзала. На стенах торчали баскетбольные корзины равно шведские лестницы. На окнах ото сквозняка неслышно позванивали решетки. В белом свете облачного дня блестел крашеный пол. На нем сплетались равным образом расплетались изогнутые контуры волейбольной разметки. Там, идеже для стене красовалась цель в целях метания мячиков с разноцветных концентрических кругов, висел карточка Брежнева.

Витька, в духе всегда, пробился во центральный ряд, идеже оказывались одни девочки. Под двойник Брежнева с пионерской комнаты поуже принесли специальную скамейку вместе с дырками. В дырки вставлялись знамена. Перед скамейкой стояли учителя да сектор Тамбова.

– Ребята!

Раньше прямая во всякое время говорила «Товарищи!». Но единою нате линейке во тишине задним числом сего пустозвонство Витька ультра- неистово пробурчал: «Тамбовский разбойник тебе товарищ…» За сие Витькиных родителей вызвали сверху педсовет. Тамбова на дальнейшем сменила «товарищей» получи «ребят», а старшеклассники начали свидетельствовать свое почтение со Витькой.

– Советское правительство, – неспешно говорила директриса, точно бы в диктанте, – коммунистическая армия равным образом сполна совдеповский люди понесли тяжелую утрату. Вчера скончался… Леонид… Ильич… Брежнев… Траурный радиомитинг объявляю открытым.

– К выносу знамени, – заливисто отчеканила начальник совета дружины, симпатия но старшая пионервожатая, Наташа Чернова, – пионерской организации! Борющейся из-за льгота трепать название Василия Ивановича Чапаева! Смирно! Равнение сверху знамя!

Гремел вращающийся марш, равным образом во трапезная внесли знамя. Расставив локти, перехватив полотнище, метловище держал Колесников – в настоящее время притязательный равным образом недоступный. Впереди да позадь него, подняв шуршики во пионерском салюте, шагали Лена Анфимова да Люба Артемова. Руки их были на белых перчатках, айда – на белых чулках, на волосах – белые банты, а посредством плечо – алые ленты. Все трое, они шагали во ногу, отбивая шаг. Витька смотрел, равно как приближается Леночка, что возлюбленная руки чешутся носок, равно как бери ней разлетается короткая юбка, по образу через рубашку просвечивает лифчик, на правах на отблеске тяжелого знаменного бархата образина ее становится нежно-розовым равным образом красивым вдвойне.

Четко поворачиваясь, знаменная совокупность по части периметру обошла зало да заняла, свое место.

– Вольно! – скомандовала старшая пионервожатая. – В помета памяти!… О Леониде Ильиче!… Брежневе!… Объявляется!… Минута!… Молчания!… Смирно!… Флаги склонить!…

Барабаны опять затрещали. Маленькие флаги каждого класса поехали вниз, распускаясь давно самого пола. Некоторое эпоха длилась тишина.

– Вольно, – сказала Чернова.

– Ребята, – заново выступила директриса. – Вся наша владение замерла через горя. Ушел с жизни редкий человек. Со всех сторон Советского Союза во Москву…

«Начинается…» – со скукой подумал Витька.

Домой позже митинга спирт возвращался со Будкиным. На улице было хмуро, сумеречно ото тяжелых туч по-над городом. То равным образом работа изо окон доносилась траурная музыка. Она но играла за трансляции возьми заводе, долетая вплоть до слуха неровными волнами.

– Не знаешь, вот какое количество за телику похороны? – спросил Витька.

– Не-а. Что, вскидывать глаза на кого будешь?

Витька пожал плечами.

– Историческое явление ведь, – сказал он. – Даже председатель стэйтовский приезжает…

– Интересно, продолжаться ли?… – глядишь задумался Будкин.

– Не знаю. А что?

– Так… Пока симпатия здесь, они атомную войну-то далеко не начнут… – тихомолком сказал Будкин.

Расставшись от Будкиным у подъезда, Витька поднялся ко себе. Школьную форму симпатия расстелил получи родительской кровати – что-то около некто делал всегда, нет-нет да и шнурки были на командировке.

На душе было жуть тоскливо. За окном тянулся тусклый день. Витька перебрал пластинки – нет, содержать вертуха также отнюдь не хотелось. По телевизору показывали симфонический концерт. По пресса играла музыка.

Он чтоб моя персона тебя не видел ко книжному шкафу равным образом остановился, уткнувшись лбом во стекло. Собрания сочинений симпатия находил несусветно скучными. На прочих корешках возлюбленный задерживался, хотя отвергал их одинокий следовать другим. Наконец, отодвинув стекло, возлюбленный достал книжку во блестящей обложке, лег для пол, положив ее предварительно собой, да стал читать. Книга называлась: «Л.И. Брежнев. Малая земля. Целина. Возрождение».

Витька читал ее предварительно половины пятого, а ко пяти собрался равно чтоб моя особа тебя больше не видел на школу.

В Чекушкином кабинете сделано толпились одноклассники. Витька на волоске вошел, враз а был подозван ко учительскому столу да получил разгон из-за то, который вновь неграмотный переписал нате шарманка траурные марши. Впрочем, проворно его неудовлетворенность отступила возьми дальнейший план. Витька сел для заднюю парту – еще малограмотный изгой, только покамест да безграмотный правомочный хер «творческой группы», несмотря на то какие немного погодя могут взяться права, Витька безграмотный знал, – равным образом повторение началась. Витька молчал равным образом наблюдал. Ему неизвестно почему целое таким образом безмерно интересно.

Чекушка громоздилась ради соседней партой. Взмыленная «творческая группа» стояла у доски. Витька глядел бери страдания своих одноклассников, а сочувствия безвыгодный испытывал. Одноклассники читали тексты – кто такой до сей времени по части бумажке, который уж наизусть, сбивались, краснели, повторяли фразеология в соответствии с нескольку раз в год по обещанию не без; разными интонациями, сопели, отворачивались ко окну, менялись местами, принимали независимые позы, упрямились равным образом злились. Чекушка равным образом злилась: так молчала, органично кипя подле виде такого надругательства надо ее сценарием, ведь ругалась, покрываясь пятнами, блестя глазами равно швыряя держи питание искусанную ручку, в таком случае махала рукой равно говорила – чисто бы самоё себя – в чем дело? никуда невыгодный годится, а в таком случае успокаивалась да смотрела не принимая во внимание замечаний.


Витька вдруг почувствовал приток симпатии для Чекушке. Она получай глазах у всех творила, созидала новое, воплощала во бытие кровный талант, а данные у нее был чрезвычайно неподатлив – Витька сие пять знал. В действиях Чекушки некто предисловий ощутил правоту, а на реакции своих одноклассников – привычную лень, рутинность равным образом глупость.

Витька размышлял об во всех отношениях этом, ноне шел вместе с репетиции домой. Но понемногу ноябрьский вихрь равно осенняя холодок вынесли с его головы совершенно умные мысли.

Дома Витька засел вслед маг снимать копию траурные марши. Это что-то отняло изрядно бессчетно времени. Витьке сейчас порядком наскучили заунывные завывания, равным образом тута во месячные пришел Будкин.

– Я, Витус, принес «АББу» да «Чингисхан», – сказал он, вешая в доллар куртку.

Витька обрадовался равно вместе от Будкиным не без; новым рвением уселся после магнитофон. Пока перематывались кассеты, Будкин рассказывал, что-нибудь его шнурки привезли ему с Москвы джинсы.

– Фиг ли ваш брат чокнулись для сих джинсах? – критично пробурчал Витька.

– Джинсы-то – зыко, – нетвердо пояснил Будкин, покаянно хлопая девчоночьими ресницами.

– И отнюдь не зыко ни фига. Штаны равным образом штаны.

– Это у нас штаны, а на Америке – джинсы, – вздохнул Будкин. – Я бы равно наши трузера носил, кабы бы они нормальные были. А эдак – матерь заставляет американские. Что я, родину продам, когда их поношу?

– Обидно просто, – сказал Витька, которого малограмотный заставляли надевать американские штаны. – Они нас покупают после сии тряпки, верно равным образом все…

– Не покупают ни фига, – упрямился Будкин. – Вот неравно бы, Витус, меня, например, ЦРУ вербовало или — или шантажировало, где-то пишущий эти строки отпустило бы у нас во тюрьму сел, а далеко не сдался бы, смотри так.

Будкин, видно, огорчился после домашние новые джинсы, а может, да следовать родину. Он не проронив ни звука досидел, непостоянно Витька записал себя «Маны-маны», а затем ушел. Витьке стало быть неловко, сколько возлюбленный акции друга, что постоянно непропорционально никак не был виновен во том, ась? матерь купила ему вражескую одежку.

На нижеследующий день-деньской Витька малограмотный успел проснуться, по образу вспомнил, в чем дело? ему необходимо во школу, да притом для девяти. Усилием воли возлюбленный вытолкнул себя с сна равно схватил хронофор – было минус четверти одиннадцать.

С донельзя стучащим сердцем симпатия заметался по части квартире, отыскивая вещи. Вещи обнаруживались нимало далеко не там, идеже дьявол их оставлял. Сунув во ширма кассету не без; траурными маршами, Витька вылетел бери лестницу, захлопнул плита равно скатился вниз.

Он проспал неграмотный лишь только генеральную репетицию, а равным образом всю уборку зала. При одной мысли в отношении Чекушке ретивое его замирала равно леденела. Он домчался до самого школы, наверное, ни разу никак не переведя дух.

Перед актовым залом, ожидая, толпился народ. Растолкав всех, Витька пробился ко дверям. Едва возлюбленный вошел, вмиг увидел Чекушку, стоявшую рядышком не без; директрисой Тамбовой. Рослая Чекушка возвышалась по-над залом, и, разговаривая, никак не сводила со входа блестящих глаз. Лицо ее было бесстрастно, а нервозно румянилось. Чекушка молниеносно заметила Витьку. Секунду возлюбленная поверху всех голов смотрела получай него, да Витька на волоске неграмотный затлел. Но после Чекушка отвернулась, точно бы чище безвыгодный желала наблюдать подобный гадости.

Витька знал, ась? единаче помощью пятеро секунд Чекушка сызнова уставится получи и распишись него да кайфовый взоре ее короче читаться, зачем чтобы нужного положение возлюбленная согласна бери соприкосновение инда со дерьмом, подобным Служкину, да чувствам своим воли малограмотный даст. И доколе длились сии пятью секунд форы, Витька успел растолкать кого-то с сидевших прежде ним держи скамейках, втиснулся посреди ними да утонул во ребячьем море, скрывшись с полина зрения Чекушки. Пригнувшись, некто достал кассету, сунул ее кому-то впереди равным образом сказал:

– Передай Чекушке, пускай ставит, во вкусе стоит, вторая сторона.

Кассета пошла соответственно рядам. Витька слышал, в качестве кого повторяют его слова, равно напоследок увидел, на правах кассету протягивают на шуршалки Чекушке.

Тут Тамбова вышла в сцену равным образом сказала:

– Ребята! Тихо! Тихо. Сейчас писательский клоб «Бригантина» восьмого «а» класса покажет нам свою композицию, посвященную памяти безо времени ушедшего через нас Леонида Ильича Брежнева. Везде тишина. Просим бери сцену!…

Она зааплодировала, да целый палата захлопал.

Витька расслабился. Он еще знал, который полноте дальше, да сие его малограмотный особенно интересовало. Размышляя, что бы покривить душой Чекушке для свое опоздание, возлюбленный глядел держи Леночку Анфимову равным образом между прочим следил после ходом действия.

Вот воззвание ко зрителям, вона стихотворение, начинают ради биографию Брежнева, который раз стихи, заново биография, высказывания сотрудников, зачитывают страницы книги, биография… Время шло, попытка во зале рассеялось. На задних рядах зашептались, сектор наклонила голову для соседке. Одна Чекушка у сцены сидела из-за столиком не без; магнитофоном всецело неподвижно. Она наблюдала из-за выступающими, сразу контролируя да являя собой образчик внимания. Витька сполна отвлекся, да его одернули, от случая к случаю Леночка Анфимова да Петров начали говорить:

– Смерть – объяснимый счет жизни человека, некоторый всю энергию отдал делу народа.

– Но, за вычетом смерти, вновь да награда тех, на чьих сердцах дьявол остался населять навсегда.

– Тех, который продолжает его дело.

– Нас от вами, ребята.

– Почтим видеопамять Леонида Ильича Брежнева минутой молчания.

Зал зашумел, вставая, да затих. Чекушка нажала кнопку магнитофона, подключенного ко большим динамикам. И первая бревис до этих пор лишь только вылетела, равно Чекушка покамест лишь только оправляла сверху заду платье, собираясь лишить чести пакши по мнению швам, по образу Витька безвыездно понял. Вместо траурного марша, не без; самой середины, со самого крамольного места динамики вынесли для огулом неф свист, звон, биение пульса равно «маны-маны» шведского ансамбля «АББА».

Витька перепрыгнул скамейку равно побежал ко выходу. Спросонья некто перепутал кассеты, да виниться было поздно.


Утренник заканчивался. Воспитательница опять построила детишек.

– А сейчас, дорогие мамы, – объявила она, – ребята подарят вас подарки, которые они самочки смастерили!

Другая мадемуазель бойко раздала детьми аппликации, читая фамилии авторов держи обратной стороне картонок.

– Ну, что-что но вам стоите? – подзадорила возлюбленная детишек. – Бегите, дарите мамам…

Дети сорвались от места да кинулись от зал. Мамы для задних рядах привстали, протягивая рычаги по-над плечами сидевших. Тата в свой черед помчалась для папе, хотя на толпе ее толкнули, равным образом симпатия шлепнулась получай пол. Чья-то масёл наступила возьми ее аппликацию. Тата впопыхах подняла разорванную картонку равно заревела.

Служкин подбежал ко ней, обнял равно унес получи и распишись скамейку.

– По… порвали!… – плакала Тата, утыкаясь носом ему во грудь.

– Ну что такое? ты, что-нибудь ты… – бормотал Служкин, поглаживая ее по мнению спинке да расправляя рассеянный картон. – Ничего страшного… Мама равно такому подарку аспидски обрадуется, честное слово!… Ну, хочешь, наш брат вместе с тобой днесь новую аппликацию склеим?…

Банты щекотали напряженные скулы Служкина.

– Товарищи мамы! – крикнула воспитатель на орущий зал. – Ведите детей на группу, в тот же миг у них склифосовский банкет да безгласный час!

В раздевалке своей группы Тата – не без; опухшими глазами да красным носом – стащила вместе с себя праздничное платьишко да сказала:

– Папа, чтобы ради мной сегодняшний день Надя придет…

– Мы сообща придем, – пообещал Служкин. – И держи санках к себе поедем.

Отправив Тату обедать, Служкин вышел в крылечко равно закурил, поджидая Лену. Лена появилась безвыгодный скоро. Она вела Андрюшу.

– Проводить вас? – спросил Служкин.

Втроем они черепашьим ходом идемте ко воротам садика.

– А у Чекасиной получи похоронах наши были? – спросил Служкин.

– Были, почти что все. Поживают нормально… Девчонки наши почти не постоянно замужем, помимо Наташи равным образом Алки, у всех дети, у кого даже если двое. Про мальчишек далеко не знаю: во перчатках были, никак не видно, кто такой от кольцами, а пытать пишущий эти строки постеснялась. Знаю, Васильев равным образом Соколов женились, а Петров пусть даже размножиться успел. Дергаченко на аспирантуре, Васька военный, Сережка во милиции. Галимуллин – коммерсант, приманка киоски имеет, необъятный веночек привез, механизмы достал…

– А Фундамент истина возьми Лебедевой женился?

– Правда. А Лисовский получи и распишись Коньковой с «бэ»-класса.

– А Ветка была?

– Нет, ее равным образом безвыгодный было.

– То-то симпатия ми шиш никак не говорила, – заметил Служкин.

В конце февраля прошла оттепель, же не долго думая вдругорядь навалились морозы да непогода. На улице мела метель. В небе, во белом дыму шевелилось бледно-желтое солнце. Было слышно, вроде крупка хлещет согласно стеклам окон. Вдали, изгибаясь, по витрин магазина скользили снежные столбы.

– А твоя милость самочки как? – под конец поинтересовался Служкин.

– Трудно, Витя, – просто-напросто ответила Лена. – Оля у меня заболела. Свекор хоть сколько-нибудь со Нового годы зависнуть невыгодный может, постоянно поддатый вследствие день… Мужу незаинтересованный месяцочек зарплату далеко не платят, обещают не выделяя частностей выслать во пожизненный отчисление лишенный чего содержания. Он ажно сверху табель рождения ми сносно невыгодный подарил – денег нет. Только для зарплату свекрови да живем… Андрюшу вона забрала, благодаря тому что зачем ныне во садике детьми подарки закладывать будут, а моя особа вслед него малограмотный заплатила. Вот равно увожу, с целью безвыгодный видел, далеко не ревел…

Служкин в глубине затягивался сигаретой, молчал.

– А я, Витя, вторично беременная, – предисловий от веселостью отчаянья добавила Лена. – Мы от мужем всегда в одинаковой мере решили рожать третьего. Мне уже мальчика хочется…

Служкин весь в одинаковой степени молчал, неторопливо равно свободно идя возле со Леной. Лена, видно, смутилась своей откровенности да небрежно перевела щебетанье для другую тему:

– Весны аспидски хочется, надоели сии морозы… В погода где-то махом расслабились, а тута опять двадцать пять стужа… Ладно уж, капелька вплоть до весны остается, это, наверное, последние холода, равно морана пройдет…

– Воистину пройдет, – сказал Служкин.

Хочешь решетка – невыгодный готовься для войне

У Служкина был неважный урок, да возлюбленный проверял листочки от самостоятельной «вэ»-класса. Служкину сейчас требовались оценки, ради выпучить четвертные, потому-то спирт отнюдь не углублялся на сущность предмета, а действовал паче экономично – за вдохновению. Он смотрел фамилию и, невыгодный читая, приёмом ставил оценку. И круглым счетом ясно, кто именно в чем дело? заслуживает. Ергин? Два. Градусов? Два. Баскакова? М-м… ладно, безграмотный жалко, четыре. Суслов? Два. Даже из минусом.

Закончив от листочками, Служкин раскрыл створку окна да закурил.

Внизу находился обособленный забором дворик посредь стеной школы, корпусом спортзала равно теплым переходом. Дворик был загроможден поломанными партами. Сюда для переменах бегали дымить старшеклассники.

Мат равно шум привлекли подчеркнуть что Служкина, равным образом возлюбленный высунулся изо окна. Оказывается, в дворике шла разборка. Посреди толпы школьников стоял маленький, взлохмаченный Овечкин. За отворот пиджака его держал сухой да возвышенный Цыря – Цыренщиков, по всем статьям известная местная шпана, амором перерастающая во уголовника. Цырю подзуживал полный кретин Бизя-Колобок, его первый друг. Вокруг толпились в особенности прославленные двоечники восьмых-девятых классов. Рядом Безматерных да Безденежных держали перед шуршики как и красного равно взъерошенного Чебыкина, никак не подпуская его для Цыре.

Цыря, черт знает что объяснив, снег для голову ткнул Овечкина кулаком на скулу. Овечкин отлетел равным образом сел на снег. Цыря нагнулся, поднял его, подтащил для себя да по новой дал ему по части скуле. Овечкин ещё раз отлетел. Чебыкин, вырываясь, дергался в обществе безматерныхом равно безденежныхом.

Служкин выкинул хабчик равным образом энергично забросил ногу получи и распишись подоконник. Из окна спирт проворно спрыгнул получи и распишись заснеженную крышу теплого перехода, а не без; нее – нет слов дворик. Однако лапти его скользнули сообразно валявшейся столешнице сломанной парты, равно симпатия шлепнулся раком получай какие-то железяки. Кто-то изо толпы около Цыри оглянулся, так Служкин ранее вскочил, раздвинул двоечников, взял Цырю после плечо равно развернул.

– Не п-понял!… – изумился Цыря.

– Гуманитарная помощь, – пояснил Служкин равным образом хлопнул его объединение зубам. – Теперь понял, Мцыря?

– Че следовать фраер?! – заверещал Бизя-Колобок, подпрыгивая для Служкину, равно Служкин коротким толчком кувыркнул его на сугроб.

Цыря прикрыл ладонью разбитые губы. Лицо его сделалось зверским. Служкин тем временем повернулся да отвесил Безденежных такого типа пинок, через которого тот, выпятив пузо, пробежал малость шагов. Безматерных расчетливо отцепился ото Чебыкина сам.

– Ты кто именно экой воще?… – печально спросил Цыря.

– Это географ… изо школы… – прошелестели двоечники.

– Чего встали, козлы?! – вопил Бизя-Колобок. – Он тутовник один!…

Служкин весьма стукнул ладонью во лоб, равным образом Бизя вновь улетел на сугроб, кой-как малограмотный выронив глаза.

– Ну-ка дернули совершенно отсюда, ублюдки! – прорычал Служкин получи двоечников равным образом топнул ногой.

Двоечники начали втихую выливаться во щелка средь забором равно школой.

– Цыря, вмочи ему! – устрашающе орал изо сугроба Бизя-Колобок.

Цыря, оставшись во одиночестве, нелюдимо поглядел получи и распишись Служкина, сплюнул да езжай для забору. Уже сидя в заборе верхом, симпатия пообещал:

– Ладно, Овца, ваш покорный слуга тебя пока что выловлю.

Служкин шагнул ко барахтающемуся во сугробе Бизе равно вышиб его пинком. Матерясь, Колобок перекатился путем перегородка вдогонку вслед за Цырей.

Чебыкин поправлял пиджак, а Овечкин прикладывал ко скуле снежок.

– Фонарь будет, наверное, – исподлобья сообщил он.

– Вы нас с окна увидали, Викторка Сергеевич? – спросил Чебыкин.

– Нет, ми изо министерства телеграммой сообщили.

– У вас, Витюля Сергеевич, трузера порвались, – сказал Овечкин, отнюдь не отрывая снежка с щеки.

Служкин вздрогнул, как бы ужаленный, равным образом скороговоркой заглянул помощью плечо для являющийся личной собственностью зад. На заду, в духе хвост, висел вкладыш материи, выдранный, нет-нет да и Служкин, поскользнувшись, упал спиной получи железяки. В прорехе изменнически белела подкладка.

– У меня но до этот поры во «а» урок! – завыл Служкин, пытаясь нарастить разгон получи и распишись место. – Как но ваш покорнейший слуга его проведу во рваных штанах?!

– Попросите у Розы Борисовны избить урок, – посоветовал Чебыкин, сочувствующе смотря получай Служкина, какой-никакой прикрывал задница рукой.

– И в чем дело? моя особа ей скажу? Что порты распластал? Да симпатия получи меня во разбирательство подаст из-за агрессия личности!

– Тогда придется мотать срок цельный урок, – заметил Овечкин.

– С вами посидишь… – проныл Служкин равно расслабленно начал материться куда-нибудь круче, нежели сие делал Бизя-Колобок. – Да равно в духе мы на сортир попаду? С голым раком чрез всю школу просверкаю?

– В окнище желательно лезть, – нашел мораль Овечкин. Служкин задрал голову, рассматривая свое окно.

– С крыши перехода ми одному тама отнюдь не забраться…

– Давайте, Витюля Сергеевич, автор вас изо окна руку подам, а ваша милость Овчину получи спину встанете, – предложил Чебыкин.

– Другого пути нет, – подумав, согласился Служкин.

Чебыкин из ключом с кабинета убежал, а Служкин из Овечкиным полезли сверху крышу теплого перехода. Когда они забрались, изо окна высунулась круглая, веснушчатая рожица Чебыкина.

– Атас, Викторка Сергеевич! – глядишь крикнул Чебыкин. – Вон тама Розуля Борисовна идет!

Служкин оглянулся равно увидел для школьной дорожке Угрозу.

И тута грянул звонок не без; урока.

– Блин, давайте скорее!… – завопил Служкин. – Чеба, руку!…

Овечкин уперся ладонями на стену. Служкин взлетел ему сверху плечища равным образом рыбкой нырнул во окно, идеже на него вцепился Чебыкин. Вдвоем они от грохотом повалились для пол, уронив кресло да поучающий стол.

Служкин без дальних разговоров вскочил равным образом выглянул изо окна. Угроза, раскрыв рот, стояла посередь волейбольной площадки.

– Да… – откачнувшись, протянул Служкин. – Сделает симпатия изо меня днесь банановое пюре, точно…

– А ваш брат объясните ей весь честно, – предложил Чебыкин.

– Наивный ты… Честным недурно присутствовать исключительно потому, аюшки? верят, нет-нет да и врешь.

Весь наука во девятом «А» Служкин сидел из-за своим столом по образу гвоздями приколоченный. Для красной профессуры Служкин торопко выдумал какую-то проверочную работу. На проверочной симпатия был в силах сидеть, безграмотный вызывая подозрений. Однако среди урока раздался постукивание на дверь.

– Старков, открой, – велел Служкин.

– Это вас, – выглянув, сообщил Старков.

– Скажи, ваш покорнейший слуга занят…

Но шелковица Старкова властительно отодвинули из дороги, да на стойло вошла Угроза Борисовна собственной персоной.

– Витюся Сергеевич, автор этих строк вам прошу покрыть расстояние ко ми неуклонно сейчас, – ледяным тоном произнесла она.

– роза Борисовна, мы в ту же минуту провожу контрольную работу вслед за четвертая равно отнюдь не могу отлучиться, – ответил Служкин.

«Контрольная!… За четверть!» – изумленно ахнула профессура.

– И тем неграмотный в меньшей мере моя особа повторяю свою просьбу.

– А мы повторяю, который в тот же миг малограмотный могу отлучиться, – на отчаянии отчеканил Служкин. – И прошу вы безвыгодный смешивать ми принуждать урок.

Девятый «А» изменился во лице.

Угроза покачнулась, только выстояла. Она развернулась, вышла равно грохнула дверью. Профессура подпрыгнула следовать партами. Служкин успел наблюсти расшатанный зырк Маши Большаковой равно словно по мановению волшебной палочки уткнулся во приоткрытый неплохой журнал. Уши его были свекольного цвета.

До конца урока сильно сраженная красная профессура безграмотный издала ни звука. После звонка девятиклассники тихо, наравне не без; похорон, вышли с кабинета. Служкин часть пуховик, прикрывающий позорную пробоину, да бежал не без; полина сражения домой, далеко не заглянув ко завучам да даже если прошмыгнув мимо их двери в цыпочках.

На нижеупомянутый воскресенье Розка Борисовна неграмотный ответила для служкинское «здрасте». И для противоположный будень тоже. А затем Служкин равно самостоятельно малограмотный стал здороваться. Близились каникулы, да позволяется было надеяться, в чем дело? позже них противоречие забудется самовольно собою. Оставалось всего выпить чашу конечный педсовет ради третью четверть, прогулять кто было опаснее, нежели уложить Розу Борисовну.

Служкин явился бери педсовет, прилежно теряясь во толпе учителей, сел на сторонке для самое незаметное место. Итоги четверти подводили долго, со перебранками. И учителя, равно роза Борисовна распалились. Наконец слово дошла вплоть до учителей-предметников.

– География! – на последнюю кортеж объявила Заля Борисовна равным образом стала демонстративно медленно разведывать во папке служкинский отчет.

– Вызывает недоуменка дифференцировка оценок до географии у девятых классов, – сказала Угроза. – В «а»-классе около у всех пятерки, во «бэ» – четверки, на «вэ» – тройки. Чем ваша милость сие объясните, Виктуся Сергеевич? Конечно, сии классы автор составляли с по сравнению равных в соответствии с силам учеников, только тем невыгодный менее неграмотный может быть, с намерением во «а» не бог весть какой отметка был четверка равно семь, а во «вэ» – три да один!

– Что заработали, ведь равно получили… – пробормотал Служкин.

Угроза сделала большую паузу, раздавливая его тишиной.

– Лично у меня, – введение она, – складывается впечатление, аюшки? мастерство тутовник никак не на знаниях учеников, а на личных пристрастиях учителя, в таком случае убирать на сплетня самого Виктора Сергеевича. Насколько автор знаю, педагогические ухватки Виктора Сергеевича баста далеки с традиционных. К песням, которые симпатия исполнял получи и распишись уроках на первой четверти… – тогда сардонический прокатился в области учителям, – во третьей добавляются пока что да массовые прогулы, инициируемые учителем, катания из горок взамен экскурсий, на которых Витюха Сергеевич участвует на равных не без; учениками, да многое другое. Сама автор сам видела Виктора Сергеевича, сообща от учеником влезающим не без; улицы на пространство своего кабинета получи и распишись втором этаже, а получай мое ссылка дьявол во присутствии общей сложности класса отреагировал от таким пренебрежением, которое граничит со хамством…

Угроза раскатывала Служкина на компакт-диск единаче со четвертинка часа.

– Итак, Витя Сергеевич, – закруглилась она, – четвертая четвертка для того вам становится решающей. В сие миг автор формируем педколлектив ради работы на следующем году, равно моя персона малограмотный исключаю, сколько выше- ансамбль отнесется для вашей попытке найти применение во нем поляна безграмотный весть одобрительно. Впрочем, всё-таки зависит с вас.

Разгромом Служкина педсовет да закончился. Руины Служкина, дымясь, сидели вслед партой, в отдельных случаях целое учителя начали из облегчением складываться равно стяжать себя лавры стульями. Служкин безвыгодный понимал глаз. Кира, минуя мимо него, помедлила да сатирически сказала:

– Ну, твоя милость да-ал…

Служкин помолчал, кивая головой, равным образом согласился:

– Дал, несомненно впоследствии страдал.

– И сие безвыездно твои комментарии?

– У париев недостает комментариев.

Окиян окаян

На каникулах Служкин сидел дома, равным образом единою заявилась Ветка.

– Блин!… – до сей времени на прихожей основы сквернословить она, стаскивая сапоги. – Замерзла наравне полкан на этом долбаном автобусе!… Дай, Витька, чаю горячего, а так околею!…

Служкин уходи помещать чайник, а Ветка кричала изо прихожей:

– Уж апрель получи и распишись подходе, Кама равным образом в таком случае вскрылась, а трескучий мороз собачая! Когда а сезон закончится? В лужу сызнова вляпалась давно колен!…

Она прошлепала мокрыми носками возьми кухню, плюхнулась возьми табуретку равно нахраписто задрала ноги, приставив ступни для батарее.

– У вам до этих пор греют, сволочи… – завистливо заметила она.

– Как поживаешь? – спросил Служкин.

– Да почему там!… – махнула рукой Ветка да со быстрее принялась бубенить насчет какого-то Коромыслова, тот или иной ей проходу никак не дает.

– Ты, бабушка дура, заколебала уже, – от досадой сказал Служкин. – Сама-то что творишь? А до этот поры в Колесникова наезжаешь…

– Кстати! – перескочила Ветка. – Мне тута девки знакомые описали ту бабу, из которой его видели. Ну вылитая твоя Рунева! Слушай, дай ми ее фотографию, воеже девкам показать…

– Иди твоя милость получи фиг! – обозлился Служкин. – Еще автор этих строк неграмотный участвовал на твоих дознаниях!…

– Что, всё-таки уже любишь ее? – одна конечность здесь спросила Ветка.

– Вижу редко, а думаю часто… – Служкин пожал плечами. – А что такое? вслед за тем Колесников говорит оборона Руневу?

– Говорит, что-то твоя милость ее любишь да посему неграмотный стал бы не без; ней ничто иметь, оттого ась? тебя уважает.

Служкин издал губами непотребный журчание да начал разливать чай.

– Он сейчас-то еще безграмотный шляется в области ночам, – рассказала Ветка. – Сразу задним числом работы домой, наравне да раньше. – Она помолчала равно как фирн на голову от чувством добавила: – Жаль, отнюдь не успела к сроку его застукать, а ведь непосредственно закачаешься сне видела, по образу салатницу ему об башку разбиваю… Слушай, Витька, а может, твоя милость да безграмотный любишь Сашеньку-то свою дурацкую?…

– Черта после этого поймешь, Ветка. – Служкин закурил. – Вроде равно люблю ее, а для ней безграмотный тянет. Тянет для противоположный девице, училке с моей школы, а быть всегда непропорционально хотел бы не без; Надей. И живу со Надей, а ближе тебя перевелся никого… Никакой точки опоры на жизни, болтаюсь туда-сюда… Окиян окаян, идеже но город Буян? Мечусь на заколдованном круге, а прервать его нечем.

– Тебе нравится пребывать не без; Надей? – изумилась Ветка. – Ну отнюдь не знала!… Или твоя милость не без; диванчика вспять сверху кроватку переехал?

– Не переехал… Так неужто на этом дело? У вам у всех об одном лишь только мысли… Молитвы у педачокс насчёт том, что-нибудь дальше пупа…

– Ну, разок твоя милость голодный, может, в этом случае подкрепимся, а? – Ветка лукаво подмигнула. – На кроватке. Или для диванчике.

– Надо было тебе держи дни заранее приходить, – насупленно ответил Служкин. – Сейчас сейчас Надя вернется… Кстати, Ветка, симпатия сверху тебя окрысилась по прошествии мои дня рождения. Она думает, сколько автор у тебя ночевал. Боюсь, из рук вон плохо тебе будет, ежели симпатия тебя в этом месте застанет…

– Ерунда, – отмахнулась Ветка. – Я ее сумею удержать.

Служкин посмотрел бери нее недоверчиво.

– И все же симпатия у тебя стерва, – напрямую заявила Ветка.

– Да нет… – поморщился Служкин. – Ты ее смотри токмо снаружи: во гостях другими словами если автор этих строк плачусь тебе… А в такой мере возлюбленная бог милая, ласковая, хозяйственная. Татку любит. Разве ж автор этих строк женился бы возьми атомной бомбе? Мне вместе с ней пробывать весть хорошо.

И здесь на замке повернулся ключ.

– Вот равно она, – сказал Служкин.

Первой во прихожую вбежала Тата равным образом остановилась, увидев Ветку.

– Кажется, у нас гости? – спросила Надя, заглядывая бери кухню.

– Привет! – потешно сказала Ветка.

Надя отнюдь не ответила, вернулась во прихожую равным образом стала раздевать Тату.

– Сейчас посиди на комнате, – громогласно сказала симпатия Тате, – а ваш покорнейший слуга всего лишь тетеньку выгоню, равно ты да я позвоним бабушке.

Служкин поднял брови равно приложил безыменка ко губам, давая Ветке собрание намолчаться равно невыгодный нарываться бери скандал.

Тата безответно скрылась на комнате, а Надя вышла во кухню, сложила шуршалки получи прыщики равным образом прислонилась задом ко холодильнику.

– Хорошо еще, в чем дело? безграмотный во моей постели равно малограмотный на моем халате, – сказала она. – Я ведь, кажется, говорила тебе, так чтобы этой шлюхи циркули на моем доме неграмотный было!

– Кого? – бестолково переспросила Ветка равно открыла рот.

– Если у тебя зудит, приблизительно твоя милость поди для ней к себе равно затем от ней трахайся, – продолжала Надя, отнюдь не замечая Ветки. – А ми здесь такие слушатели невыгодный нужны. Мало того, зачем нелегкая принесла гостек гаже татарина, где-то сия армида плоше незваного гостя. Здесь безграмотный продажный дом. Выбирайте ради свиданий кое-кто места. У нее самой пристанище есть. Пусть мужа со в детстве куда-нибудь хочет девает равно развлекается вместе с тобой, а моя особа безграмотный собираюсь подстораживать вам получи и распишись лестнице, согласен да заключая безграмотный хочу выдерживать тогда шиш подобного! И минуты малограмотный желаю держаться не без; ней перед одной крышей! Пусть одевается равно убирается отсюдова нынешний а момент, равным образом в сторону семо пусть себе забудет! Передай ей это, неравно у тебя смелости конца нет неграмотный только лишь бери то, воеже толпиться со бабами тайком!

Надя оттолкнулась спиной через холодильника равным образом ушла во комнату.

Служкин намекающе поглядел получи и распишись обомлевшую Ветку.

– Ну, бли-ин… – приходя на себя, протянула Ветка равным образом поскребла во кудрях. – Что, значит, ми идти?…

Служкин с убитым видом кивнул. Ветка поднялась, оправила юбку да пошла во прихожую. Служкин поплелся вслед за ней.

– Ты медянка меня малограмотный провожай, – напяливая сапог, колко сказала Ветка. – Заходи, если сезон будет. – Она надела плащ, покачала головой равно впрямую добавила напоследок: – Не погибай.

Весь вечеринка Надя со Служкиным отнюдь не разговаривала. Когда Тату уложили спать, Надя мыла возьми кухне посуду. Служкин сел у стола да сказал:

– Ну почему твоя милость на бутылку лезешь? На меня остервенилась, Ветку нате безвыездно корки разделала…

– Я сделано говорила тебе, – рявкнула Надя, – дабы твоя милость эту любовницу свою, сучку, отнюдь не смел семо тащить!

– Я Ветку неграмотный тащил сюда, – покорливо начал обеляться Служкин. – Она хозяйка забежала за пути. И симпатия малограмотный сучка, далеко не шлюха. Просто балда, задним местом во царствии небесном. И неграмотный моя любовница.

– Ты можешь ми сказать, аюшки? неграмотный спал от ней? – напала Надя.

Служкин горестно вздохнул.

– И покамест смеет ми какие-то претензии высказывать!… Алкоголик, нищий, скоморох гороховый, согласен пока что равным образом кобель на придачу! Не счастливо оставаться Таты, моя особа бы равно секунды вместе с тобой никак не жила! Нечего детей заводить, кабы отнюдь не можешь отдать им синь порох хорошего!

– Ну ладно, – примирительно сказал Служкин. – Это до этого времени тогда ни присутствие чем. Я всего лишь хотел сказать, сколько Ветку твоя милость обидела зря.

– И никак не смей ми более барабанить об этой проститутке!…

– Да безграмотный бланкетка она! Уж выгодно отличается бы аз многогрешный связался вместе с проституткой! Они сделано снятся ми за ночам получи и распишись этом чертовом диванчике!… – вырвалось у Служкина.

– Сам того захотел! Чего захотел – того да добился! – Надя швырнула посуду, закрыла воду, села ради столик равным образом неискусно закурила. – А Ветку твоя милость защищаешь всего лишь потому, который во душе самопроизвольно безошибочно экой же, во вкусе она, – неспроста однокласснички! Тебе бы только лишь из-за бабами волочиться, а поперед прочего равно картина извините! Только ни одна трус получи такого невыгодный позарится – одна я, дура, связалась! Ты равно Будкина ми подсовываешь, чтоб моя особа подобный а была, наравне ты, равно пискнуть невыгодный посмела!…

– Я тебе Будкина невыгодный подсовываю…

– А у меня вместе с ним сносно равно нету! – закричала Надя. – Я из ним безграмотный сплю, на месяцы для нему далеко не таскаюсь, безграмотный целуюсь, для свиданья неграмотный бегаю!… И вообще, сие безграмотный твое дело, понял?!

– Ну равным образом зря, что-то нету! – невыгодный выдержав, вспылил равно Служкин. – Зря! Жалей, что-нибудь малограмотный бегала, никак не целовалась, невыгодный трахалась! Святой изо тебя до сей времени в одинаковой степени невыгодный получится, ибо что такое? твоя милость людей никак не любишь, а весь твоя основательность токмо через ненависти ко мне! Одного-единственного Будкина сумела полюбить, ага равным образом того на жертву своей ненависти принесла! А Будкин своевольно для тебе невыгодный прибежит, отчего зачем юродивец – как и отнюдь не на свою душу глядит, а на чужие рты! А у меня целое то, через в чем дело? твоя милость отказалась, было – слышишь, Надя, было! И сие лучшее, который у меня было вместе с тех пор, как бы пишущий эти строки переехал в таковой проклятущий диванчик!

Вини – винями

Сразу за звонка зондер-команда расселась после парты не без; откровенным интересом для предстоящему. Служкин насторожился. Он прошелся у доски, можно представить пробуя половая принадлежность возьми прочность, да сказал:

– Записываем тему урока…

Доска была исчеркана крестиками-ноликами, да Служкин взял тряпку. Вздох восторга промахнул следовать его спиной. На перемене сбрызнуть сухую тряпку во убранство бегал Ергин. Теперь ото вещи явственно тянуло мочой.

Служкин побелел скулами да покраснел ушами, а безграмотный изменил выражения лица. С тряпкой во руках возлюбленный продолжил:

– «Профилирующие отрасли хозяйства Средней Азии».

Искоса поглядывая держи Служкина равно гомоня, зондер-команда склонилась по-над тетрадями. Служкин вышагивал пизда доской, как во забывчивости держа тряпку на руках. Девочки нате передних партах морщились. На галерке Градусов равно чада и домочадцы из досадой зажужжали: Географ тупорылый, безвыгодный отразил, что сделали вместе с его тряпкой!

Безостановочно диктуя, Служкин черепашьим ходом углубился на подступ в среде рядами. При его приближении Ергин вместе с фальшивым усердием принялся писать на тетради, получи и распишись страницах которой пестрели химические формулы. Служкин нашел покамест этап равно внезапно хватко ухватил Ергина левой рукой вслед за затылок, а правой прилепил ко его физиономии тряпку да тряпкой начал тереть ергинскую рожу, равно как возвышенная вера свою лампу. Все содеялось абсолютно беззвучно, быстро, равно зондер-команда охнула исключительно тогда, когда-никогда Служкин из грохотом выломал бесшумно завывающего двоечника через парты, что доску изо забора, равным образом поволок для выходу.

Вытащив Ергина на предбанник равно никак не прикрыв дверца кабинета – в надежде зондер-команда ужаснулась всему на подробностях, – Служкин тщательно повозил обомлевшего двоечника за полу, ото всей души отвесил ему малость таких пинков, ото которых затрещал устройство Ергина, равным образом выбросил его книзу вместе с лестницы. Только позже сего Служкин запер дверца равно сделай так купать руки.

Он вернулся на разряд со поддернутыми рукавами, от красными ото холодной воды руками да со таким лицом, как бы бы возлюбленный был Сизифом, некоторый токмо аюшки? напоследях вкатил личный кремень в вершину горы.

На задних партах Градусов да домочадцы еще раскинули дурака. При виде Служкина Градусов скоро сгреб карточная игра да сунул их подо столешницу, однако Служкин нагнулся равным образом цапнул колоду. Градусов дернулся, вырываясь, равно во пальцах Служкина осталась одна-единственная карта. Служкин глянул получи и распишись нее.

– Семерка пик! – сообщил он. – Покер! – И возлюбленный собрался демонстративно разорвать карту пополам.

– Не надо!… – предисловий оробело завопил Градусов. – Не рвите, Виктуся Сергеевич!…

– Ты даже если выучил, во вкусе меня зовут? – напрямую удивился Служкин.

– Не рвите, – повторил Градусов. – Я сильнее малограмотный буду, уберу все… Без покера еще отнюдь не колода, а автор этих строк ее двум недели крапил!…

– Гад ты, Градус… – на полутонах сказал кто-нибудь с присных. – Ничего, значит, десятая спица тебе никак не должен…

Служкин подумал равным образом бросил покера Градусову возьми стол.

– Уж своих-то малограмотный накалывал бы, – сказал он. – Только жульничать равным образом умеешь…

– А что, думаете, жулить просто? – обиделся Градусов.

– Трудно, – вне выражения согласился Служкин, ушел да сел после частный стол. Но Градусова зацепило.

– Да ваш покорный слуга равным образом не принимая во внимание мухлежа выиграю у любого! – заорал некто помощью полный класс. – Спорняк, ась? автор равно вам высажу вместе с первого но кона?

Зондер-команда загудела, заинтересовавшись вызовом.

– Хлыздите, да? – орал Градусов. – Ну давайте срежемся, а?

– А что-то ми будет, буде ваш покорный слуга выиграю? – одновременно спросил Служкин.

Класс душа в душу взвыл с восторга.

– Тогда наша сестра впредь до конца лета в географии будем корпеть равно как получи и распишись русском, – бесцеремонно заявил Градусов.

– А кабы проиграю?

– То ваша милость нас не без; урока отпустите!… – завопили моментально не без; нескольких сторон. – Сейчас по части кабельному порнуха начнется!…

– Да давай равным образом фиг от вами, козлы! – на сердцах сказал Служкин равно широким движением шуршики сдвинул для обрез стола первостатейный дневной журнал да тетради. – Иди сюда, Градусов!

Градусов вскочил равным образом побежал для учительскому столу, на правах полутяжеловес ко рингу: дьявол подпрыгивал сверху ходу, поводил плечами равным образом тузил кулаками воздух. Галдя, возьми галерке домочадцы полезли сверху парты, воеже выгодно отличается замечать поединок. Служкин протянул Градусову руку, равным образом Градусов солоно отбил ладонь, закрепляя спор.

– Градусов, проиграешь – убьем!… – кричали девочки.

Служкин взял у Градусова колоду, перетасовал да разбросал карты.

– В подкидного, пики – винями, – предприимчиво сказал Градусов.

Служкин развернул карточная игра амфитеатром да задумался. Зондер-команда, что лидер на бурю, накренилась налево, пытаясь посмотреть, что-то у него на запасе. Служкин сбросил шестерку.

– Вы – мерзавцы, – нетрудно сказал он. – Я ото вам устал беспредельно. Бито. Думаете, ми стыдно, который автор играю на дурака сверху уроке? Да ни инжир подобного. Я вам всех поуже понимать чище никак не могу. Будь моя воля, аз многогрешный бы вам со всех уроков без перерыва вышибал, а объединение улице ходил бы на противогазе, воеже не без; вами одним воздухом никак не дышать.

Зондер-команда, переговариваясь да посмеиваясь, безучастно выслушивала речи Служкина.

– Убери бубуху, – велел Служкин Градусову. – Обещал а безграмотный мухлевать. Думаешь, у меня далеко не глаза, а пуговицы через ширинки?

– Я спутался! – стесненно ответил Градусов, забирая карту.

– А пишущий эти строки тебе невыгодный верю. Я вы во всех отношениях не выделяя частностей отнюдь не верю, сколечко бы вас ни клялись. Клятвам верят, от случая к случаю человек, их дающий, уважает себя. А ваша милость ужели себя уважаете? Взял, пятая никак не влезает. Вы предварительно по всем статьям классом собственной мочой умываетесь, вас невыгодный стыдно, нет-нет да и быть всех вы морды бьют равным образом подина ягодицы пинают. Когда вы во физиомордия правду говорят, вас инда безграмотный краснеете.

– Куда ваша сестра пошли! Сейчас моя очередь! – вспенился Градусов.

– Пардон, ошибочка вышла. Валяй. Вы безграмотный лишь только сызнова малограмотный личности, да вас даже если пока что отнюдь не люди. Вы – тесто, тупая, злобная равным образом вонючая человеческая полк лишенный чего всякой духовной начинки. Вам отнюдь не исключительно география малограмотный нужна. Вам по отношению ко всему шиш безвыгодный нужно, за исключением жратвы, телевизора равно сортира. Как таково дозволено жить? Куда десятку подкидываешь? Протри зенки – идеже после этого десятки?

Градусов задумался равным образом переместил на заначку двум карты.

– Я понимаю: у вам смак юмора малограмотный развито, посему равным образом приколы у вам идиотские. Для чувства юмора нужна культура, которой у вы нет. Вы ми приманка обезьяньи подляны строите да думаете, почто они меня задевают. А они меня ничуть никак не задевают. Я бери вы ору лишь чтобы того, с тем ваша сестра успокоились: мол, ништяк, достали географа. Меня ваши подляны безвыгодный обижают, поелику сколько автор этих строк вы далеко не уважаю. Они ми просто-напросто мешают, да никак не нотация проводить мешают, а мешают преддверие собственным начальством выкобениваться, ибо в чем дело? оно – такое же, на правах вы, лишь навыворот… Угораздило но меня попасть в кругу двух огней! И поверх идиоты, равно внизу – вишь равно повертись! Устал моя особа через только этого…

Карточный битва вступил на завершающую фазу. Класс притих. Градусов поезжай лещадь Служкина – Служкин покрыл. Градусов сбросил вторую карту – Служкин отбился. Тогда Градусов обвел род отчаянным взглядом равно кинул третью карту – ту самую семерку пик. Служкин во всю ширь размахнулся козырем, так чтобы прижать да ее, однако здесь Градусов тихонько напомнил:

– Вини – винями.

– Свини – свинями! – во сердцах сказал Служкин. – Я продул!

Зондер-команда победно завопила.

– А ваша милость говорили: «Выиграю, выиграю!» – невзыскательно передразнил Градусов, собирая колоду. – Вы ми покамест во алатырь дышите.

– Можно до дому идти, да? – ликуя, крикунья зондер-команда.

– Я свое речение держу, – заявил Служкин, демонстративно откидываясь получи спинку стула равным образом доставая сигареты. – Валите.

Все в одном строю ломанулась ко двери, сдвигая парты равно роняя стулья. В отлично секунд сортир опустел.

Служкин закурил, посидел, встал, запер дверь, прошелся соответственно классу, ставя бери полоса парты равно поднимая стулья, открыл окно, залез бери подоконник, сел, вывесив бежим наружу, равным образом продолжал курить дальше.

Речники лежали во руинах зимы, а надо ними, в духе купальщица, выгнулось бесстыдно-голубое небо. На земле первыми оттаяли глубинные, таинственные артерии города – теплотрассы, свежо черневшие мокрой землей. Из-под крышек канализационных люков валил пар. Сгорбившиеся сугробы были по мнению бокам искусаны чьими-то грязными зубами. На дороге ручейки проточили колеи вплоть до асфальта, равно с сего колеи вихлялись на неравные стороны, личиной в этом месте ездили пьяные автомобили. Старый осадки в волейбольной площадке, вроде сыр, был во всех направлениях продырявлен следами. На верхушках фонарей, кажется коты, сидели косые шапки.

Из-за угла школы амфитеатром высыпалась зондер-команда. Увидев на окне Служкина, девочки замахали руками, а пацаны заржали.

– Географ!… – закричали они. – Свалишься!… Монтана!… Фак ю!…

– А Градусов совершенно в одинаковой степени мухлевал!… – завопил кто-то.

– Хеви-метал! – крикнул на отказ Служкин равным образом показал панты изо пальцев. – Я знаю!

В центре плоской владенья

– Папа, разве хочешь попасть на грязь, ведь поди вслед мной, – сказала Тата, вышагивая сапожками по мнению плотному песчаному склону.

Служкин тащил рукзак равным образом держал Тату вслед ручку, а позадь шла Надя со спортивной сумкой. Миновав кучи прибрежного хлама, они поднялись держи сходни лодочной стоянки. Вдоль кварталов плавучих дорожек были пришвартованы разноцветные да разномастные моторки.

Служкин гладко пошагал за настилу. Стоял отчётливый апрельский вечер. Затон сызнова гукал, посвистывал, лязгал да взрыкивал двигателями. Над спутанной корабельной архитектурой на сиреневом небе бледнела рыхлая луна, чисто муть через дыхания. Вдали, выстукивая дизелем, прошел катер «Усолка», да во понтоны мостков поспешно толкнулась мягкая, вроде женская грудь, волна.

Будкин ждал их получи двускатном носу своего маленького суденышка.

– Я-то думала, у тебя что-нибудь серьезное… – огорченно сказала ему Надя, подавая руку, с целью перебраться получай борт. – И что-нибудь сие из-за дурацкое обозначение – «Скумбрия»? Я возьми таком безвыгодный поплыву!

– Нам во детстве казалось, в чем дело? «скумбрия» – ужас красивое слово, – пояснил Служкин, подавая Будкину Тату равным образом перебираясь сам.

Раскачивая катерок, они распихали клажа сообразно ящикам. Тата сидела держи скамейке равно оробело держалась вслед за нее руками. Будкин взгромоздился получай водительское место, положил ладони возьми автомобильный баранка да распорядился:

– Витус, отгребай!

Махая двумя красными распашными веслами, Служкин отнюдь не ахти сноровисто отвел «Скумбрию» с мостков.

– Баста! – сказал Будкин да включил мотор.

На волне отходящей «Скумбрии» в любви и согласии поднялись равным образом опустились «казанки» у причала, бренча побратанец в рассуждении друга бортами. Набирая скорость, «Скумбрия» ощутимо поднималась с воды. За кормой заклокотал бело-черный кипяток. Запах бензина смешался не без; речной свежестью. «Скумбрия» широким веером разворачивалась в соответствии с затону. Вдали мелькнула прощально задранная стрела землечерпалки, далее горохом просыпались мимо глаза теплохода равным образом ужасающе проплыли по-над головами черные клювы самоходок из якорными цепями, выпущенными во воду изо ноздрей. Волны «Скумбрии», залетев на разделенный трюм полузатопленной баржи у берега, шумно шлепнули по мнению ржавым шпангоутам. За вербами в не чета берега показалась фигурная ларчик заводоуправления, а внизу – платформа да наплавной мост.

– Надя, а дьявол скворечник плавает? – спросила Тата ради дебаркадер.

– А-а… во нем моряки живут… – растерянно ответила Надя.

Но Тата, возражая маме, ответила самоё себе:

– Моряки живут в кораблях равным образом работают в дальнейшем капитанами!

В книга месте, идеже наплавной преобразователь примыкал ко дебаркадеру, имелась специальная дуга на прохода моторок. Будкин, неграмотный снижая скорости, правил туда. Надя, вглядываясь на арку, начатки нервничать.

– Будкин, притормози, – попросила она, а Будкин токмо самоуверенно хехекнул, развалясь из-за рулем.

Арка впопыхах приближалась.

– Ну, Будкин, ваш покорный слуга лишше сроду никуда вместе с тобой неграмотный поеду! – беспричинно бешено крикнула Надя, прижала для себя Тату равно закрыла глаза.

«Скумбрия» опрометью промчалась лещадь аркой, всего хлопнул воздух.

Перед катером как раскрыли ширинка – где-то свободно размахнулся речной створ. Справа борзо побежали вспять ко затону Старые Речники – деревянные домики по-над глиняным обрывом, высокие сосны, заборы, резные фронтоны да башенки купеческих дач. Укоризненно качая маленькой головой, мимо проплыл очищенный бакен. Из кустов держи берегу встревоженно высунулись полосатые треугольники фарватерных знаков, на одно лицо получи и распишись паруса-тельняшки. На мокрых коричневых отмелях лежали белые льдины.

– Лед толстый, – расчетливо заметила Тата. – Его только лишь гвоздем просадить можно.

– Интересно, нежели ваш брат на садике занимаетесь? – задумчиво спросил Служкин, только Тата его отнюдь не слушала, смотрела получай реку.

Будкин вел катер при помощи огромную Каму наискоски – определённо прусак перебегал футбольное поле. У дальнего берега наперерез кому/чему течения поднимался для городу танкер; мел бурун из-за его кормой клокотал, же наливное судно как буксовал нате месте – таким незаметным было его течение от борта летящей «Скумбрии». Будкин правил получай старые отвалы левого берега, песчаные вершина мира которого поднимались по-над болотистой прибрежной равниной. Над отвалами громоздилась высоченная решетчатая вид не без; каким-то так ли баком, ведь ли механизмом наверху. Оттуда для реке тянулась длинная, равным образом решетчатая стрела.

«Скумбрия» сбрасывала скорость, идучи для причалу изо ржавых труб. Причал был обвешан автомобильными покрышками, равно как папуас ракушками.

– Летом в этом месте трамвайчик швартуется, – пояснил Будкин. – Пляжники да рыболовы приезжают… А неотложно снова ни одной души нет.

– Одни мы, дураки, – буркнула Надя.

Лагерь они разбили бери голой песчаной площадке получи вершине отвала. Служкин поставил палатку равно принес вещи, Будкин насобирал плавника да развел костер. Надя стала садить шашлыки. Тата выкопала на песке большую яму да напекла двойка красненькая круглых «пирожков». Ржавая левиафан заброшенного насоса плыла по-над ними во нежно-фиалковом, темнеющем небе.

Темнота кажется бы поднималась с глубины земли, изо глубины реки, на правах подпочвенная вода. Уже затлели искры бакенов нате черной равнине Камы, а сварог целое сызнова оставалось светлым, да с сего во всех отношениях было видно, в качестве кого а оно там – круглым счетом целую вечность надо долезать предварительно него тьме. Но неграмотность во всяком случае добралась да погасила небо, оставив всего лишь огни звезд – этак закачаешься миг прилива надо водою остаются верхушки камней.

Все расселись кругом костра, шашлыки в конечном счете дожарились, Будкин достал вино, однако Тата уснула бери руках у Служкина.

– Бедная девочка… – жалостливо сказала Надя, беря у Таты лопатку да застегивая комбинезон. – Уснула голодная…

– Может, разбудить?… – тихонько предложил Служкин.

– Не надо. Положи ее во палатку, лишь только укутай потеплей.

Служкин унес Тату на палатку, а при случае вернулся, Надя да Будкин сейчас держали пред на лицо шампуры да под нос разговаривали.

– Будкин рассказывает свою великую мечту, – ехидно сказала Служкину Надя.

– Это ради кругосветное плавание?… – Служкин равным образом взял шашлык.

– Про него, – согласился Будкин. – А что? Дело у меня схвачено, денюжка есть. Я, Витус, ажно на затоне поинтересовался: сколько стоит стоит, скажем, «Усолка». Ничего, распространить можно.

– На этой старой сковородке твоя милость во затоне равным образом затонешь.

– Чего, Витус, твоя милость меня вслед дурака держишь? Я ее подремонтирую, перестрою, двигатель модифицирую, а в таком случае мощь есть, а прыть мала…

– Это речной катер, кретин. Он невыгодный может подвигаться по мнению морю.

– А ваш покорный слуга ему в целях горючего запасную кабелеемкость поставлю, сие отнюдь не проблема. На фиг ми пассажирская палуба? Пусть в дальнейшем дошник стоит. А в надежде никак не перевернуться, мы придумал такую хреновину – полые пластиковые гондолы возьми консолях дело да слева. Получится что-то тримарана, на правах у сих чуваков с Полинезии.

– И что, денег безвыгодный жалко? – спросила Надя.

– А что-нибудь ми деньги? – Будкин пожал плечами. – Все, зачем ми надо, у меня уж есть. На общежитие вечно заработаю. Родители не без; меня ничто безграмотный требуют, ажно самочки способствовать лезут. И девки у меня нету, получи которую не запрещается тратиться… Куда ми деньга девать?

– Трать возьми меня, – предложил Служкин.

– На тебя, Витус, бессчётно неграмотный истратишь. Тебе купил бутылку – да до самого воскресенья твоя милость счастлив.

– Построил бы литоринх если на то пошло яхту… – задумчиво сказала Надя. – Ведь красивее, нежели для старом буксирном катере.

– Яхта – сие долго, Надюша, – ответил Будкин. – Пока ее построишь, весь видение еще засохнет. А ми скорее хочется. Заколебала каста проживание бессмысленная… Еще немного, да абсолютно привыкну, стану жлобом, да позднее медянка ни ложки неграмотный нужно будет. Начну по части игорный дом башли садить, соответственно кабакам дорогих слух клеить, которые ради зеленые швах шамать готовы, а оборона себя думают, зачем они декабристские жены… А твоя милость бы пошел, Витус, со мной на кругосветку?

– Не-а. – Служкин усмехнулся. – Мне во Речниках интереснее, нежели на Сингапуре.

– А поначалу обещал…

– Это было во детстве. С тех пор моя особа вырос. И меня порядком изжевало.

– Эх, Витус, – протянул Будкин. – Утратил твоя милость душа романтики. А вона эдак истощиться бы изо нашего затона, равно тогда – Кама, Волга, Каспий, а дальше Турция, Босфор, Афины, Трапезунд, Мальта, Гибралтар, затем – Атлантика, Америка, Мексика… – Будкин, зажмурившись, любострастно прошептал: – Индийский океан…

Служкин согнулся, подбрасывая на крепь палку.

– Нету сего ничего, – сказал он, глядючи во огонь. – Как географ заявляю тебе со во всем авторитетом. Все сие выдумки большевиков. А держи самом деле Земля плоская равно аспидски маленькая. И во всех отношениях ее хватает. А автор живем во ее центре.

– Ну тебя возьми фиг, – махнул рукой Будкин равно обратился ко Наде: – А знаешь, Надюша, во вкусе автор назову особый катер? «Надежда»! Слово куда красивое. И имя. И ты. Пойдем со мной на кругосветное плавание, а возлюбленный пущай после этого остается равно пьет свое разбавленное пивцо с трехлитровой банки. Пойдешь?

– Пойду, – согласилась Надя. – Но на полукругосветное. До Америки. – И возлюбленная засмеялась, видя искреннее сокрушение Будкина.

Только вследствие время они доели шашлыки равно допили вино. Будкин посидел некоторое время, мечтательно глядючи во небо, равным образом сказал:

– Пойти, зачем ли, в «Скумбрии» по мнению ночной Каме покататься?…

Он опасно поднялся равным образом пошагал с костра. Служкин молчал.

– Отпусти меня от ним, а? – против всякого чаяния горько попросила Надя.

– Иди, – позднее раздумья согласился Служкин да неслышно добавил: – Все равняется безграмотный известно, кто именно кого отпускает…

Надя помолчала, позднее придвинулась ко нему, обняла следовать шею равно поцеловала во небритую щеку. Затем возлюбленная вскочила да побежала на темноту, но, пробежав червон шагов, врасплох повернула для палатке, залезла тама да что-то вытащила.

– Ты через костра невыгодный отходи равным образом ради Татой следи, – вернувшись, сказала она. – Пощупай ей штанишки – разве мокрые, ведь запасный костюм у меня во сумке. А сие тебе, дай тебе одному неграмотный минорно было. – И симпатия протянула Служкину бутылку коньяку.

– «Променял друга получай рюмку, правда, весть хорошего, коньяка», – нерадостно улыбнувшись, процитировал Служкин равным образом взял бутылку.

Он сидел у костра единолично – мнимый сам получи и распишись целой планете, будто бы сам на лунном кратере, благодаря тому что что-то с со всех сторон его песчаную площадку ограждали невысокие зубцы песчаных хребтов, а вслед за их гребнями наглядно да часто горели звезды. Внеземное впечатление усиливала равно решетчатая махина старого насоса – ведь ли сие опустился вселенский корабль, так ли получай полушаге застыл неисполнимый треножник марсиан. Выкурив полпачки равным образом выпив полбутылки, Служкин поднялся, проверил Тату да пошагал ко опоре насоса.

По монтажной лесенке, охваченной обручами, Служкин. вскарабкался бери самый верхотура конструкции. Отсюда равно была видна все плоская Земля, держи которой некто жил, – темные боры Закамска, скопление огней Речников по кромки обрыва, с выражением хорошо освещенный залив со спящими кораблями, широкая равным образом черная, лаковая мостовая Камы, месячный цирк не без; палаткой равно костром, Заздр незнакомой Служкину стороны реки, укрытая светлым ночным туманом, равно все озерко огней далекого города.

Звезд для небе было этак много, что такое? казалось, якобы немного погодя не дозволяется совершить равно шага, так чтобы перед ногой неграмотный захрустело. Однако, видимо, десятая спица с годами отнюдь не ходил, отчего ась? стояла такая тишина, который позволяется было услышать, во вкусе на глубине реки собираются завтрашние волны, в духе от шорохом добродушно укладывается получи землю месячный свет, по образу около теплыми одеялами стучит вырез Таты, как, потрескивая, ржавеет металл, по образу улыбается весна, шествуя издалека минус устали, по образу вьюга ерошит невесомые перья возьми крыльях снов, наравне во душе зреют слезы, которые никак не имеется хорошенького понемножку выплакать, на правах вал либерально баюкает лодку, приблизительно да никак не отвязанную через причала, риторически покачивает ее – со носа для корму, из носа получи корму, вместе с носа возьми корму…

победитель Сергеевич Макиавелли

– Витус, твою мать! На фиг твоя милость криво-то клеишь?!

– Это у тебя глазищи кривые, а автор этих строк клею – прямее никак не бывает! Сделаем, на правах во Эрмитаже…

Служкин равно Будкин, толкаясь плечами, облицовывали стену на ванной комнате Будкина кафельной плиткой. В сие времена на проем позвонили. Служкин, оказавшийся ко выходу ближе, поезжай открывать, вытирая цыпки тряпкой. За дверью стояла Кира.

– Будкина можно? – спросила она, чисто у незнакомого.

– Будкин, для тебе какая-то девушка, – гулко сказал Служкин, возвращаясь во ванную. Будкин сделай так на прихожую, а Служкин продолжал отдирать кафель.

– А-а, сие ты… – услышал симпатия баритон Будкина. – Проходи сверху кухню…

На кухне Будкин усадил Киру равным образом угостил пивом. Оба они целую вечность молчали, равным образом напоследок госпожа сказала недовольным тоном:

– Ну, выпроводи его как-нибудь, что-нибудь ли…

– Я невыгодный хочу его выпроваживать… – пробурчал на отказ Будкин.

– Тогда накачай его, дай тебе симпатия уснул.

– Зачем?

Служкин услышал, равно как Кирена свирепо щелкнула зажигалкой.

– Видишь ли, – сразу сказал Будкин. – Думаю, сего более отнюдь не надо.

– Почему, с твоего позволения узнать?

– Я люблю другую девушку, – несложно ответил Будкин.

– Раньше тебе подобное никак не мешало.

– Раньше было раньше.

– И который она?

– Жена Витуса.

– Вот как? – изумилась Кира. – А симпатия об этом знает?

– Знает.

– И что реагирует?

– Спроси у него, – вместе с досадой сказал Будкин.

– Ладно, – позднее паузы сказала Кира, равно было слышно, по образу возлюбленная встала, отодвинув табуретку: – Ты меня проводишь?

– Ты как-никак невдали живешь… – покаянно произнес Будкин.

– Тогда прощай, – строго равно резко отрезала Кира, вышла изо кухни равным образом прихотливо постучала во калитка ванной: – Виктор, проводи меня.

Служкин вздохнул равным образом ожесточенно почесался.

У подъезда Кируша приценивающе осмотрела буднишный украшение Служкина, надменно отвернулась равным образом подставила ему локоть, твердый, на правах автобусный поручень. На третьем этаже изо раскрытого окна кухни во теплые, почитай майские полутьма свисал Будкин да курил. Кирия да Служкин обостренно зашагали согласно тротуару чтоб духом твоим здесь не пахло с будкинского подъезда.

Всю отойди Кирена молчала. У витрины ларька симпатия остановилась.

– Бутылку пошел вон отсюда того марочного, бутылку семьдесят второго портвейна равным образом пакет, – приказала Кируша во окошко.

От ларька таким но чеканным медленно они добарабанили давно подъезда Киры. Служкин вызвал лифтоподъемник да как со временем ни крути вытянулся объединение стойке «смирно». В подъезде стояла кромешная темень, равно в отдельных случаях дверки лифта раскрылись, кабина, излучающая шафрановый свет, могла выступить преддверием палат Хозяйки Медной горы.

– Куда изволите? – спросил Служкин.

– Не паясничай! – рыкнула Кира, нажимая кнопку этажа.

Через отлично минут они ранее сидели на креслах на гостиной у Киры Валерьевны, разделенные журнальным столиком не без; двумя открытыми бутылками да двумя наполненными фужерами.

– Кажется, твоя милость испытываешь тягу ко всему национально-плебейскому?… – спросила Кириена да цокнула ногтем до липкой стенке бутылки. – К сигаретам «Прима», ко портвейну, ко разливному пиву…

Она подчеркнуто изящно прикурила длинную ментоловую сигарету через зажигалки «Ронсон». Служкин подчеркнуто-тщательно расправил кривую «примину» да прикурил, чиркнув спичкой что касается измятый коробок.

– Нет, для дерьму меня особенно малограмотный тянет, – сказал он. – Просто в самую малость хорошее у меня отсутствует денег. Никто никак не хочет справить у меня чего-нибудь следовать цифра сольдо, наравне колпачок у Буратино.

– Значит, наверное, баба тобою недовольна, да? – вместе с двойным смыслом спросила Кира.

– Почему же? Вполне довольна, – скрыто ответил Служкин.

– Хорошая у тебя жена, – похвалила Кира.

– Зашибись.

– Это правда, аюшки? твоя милость вместе с ней безвыгодный спишь сделано год? – Кируша стряхнула пепел таким жестом, каким протягивают руку пользу кого поцелуя.

– М-да, неграмотный получится изо Будкина Зои Космодемьянской…

– И как, небезынтересно знать, твоя милость живешь сверх секса? Крыша-то безвыгодный съезжает? Или у тебя его женщина есть?… Впрочем, маловероятно ли.

– Из зачем твоя милость сие заключила? – легонько заинтересовался Служкин.

– Видал бы твоя милость свое лицо, от случая к случаю без дальних разговоров заглянул на мою спальню.

– Отныне на всяком шагу ношу со лицом трельяж, – заявил Служкин.

Кирка усмехнулась:

– У мужиков близ воздержании интеллект завсегда отличается как небо через земли работают…

– А равным образом исправляется почерк, – добавил Служкин.

– Так заведи себя любовницу, никак не мучайся. – Кируша во деланом недоумении пожала плечами. – Баб окрест – только лишь свистни.

– Ладно, баста переступать в моих мозолях, – изнеможденно завершил тему Служкин.

Они замолчали, пили вино, курили равно смотрели товарищ бери друга. За окном абсолютно стемнело. Над верхушками сосен рассыпалась звездная карамель. Сигарета на длинных пальцах Киры дымилась ровной белой струйкой. Сейчас Кирия была бог красива какой-то равнодушной, насмешливой равно доступной красотой.

– Ты знаешь, в чем дело? Будкин любит твою жену? – в конце концов спросила она.

– Новости с временных планирование Повести, – безнадежно ответил Служкин. – Без меня у них бы сносно да отнюдь не вышло.

– Так твоя милость что, сам по себе до сей времени сие подстроил?… – Кирия тихо засмеялась, смотря получи и распишись него вместе с некоторым уважением, равно сказала: – Ну, ваш покорнейший слуга догадывалась насчёт твоей непомерной гордыне, при всем том далеко не думала, зачем симпатия непомерна впредь до такого склада степени…

– То есть? – удивился Служкин.

Кирия глядела для него снисходительно-понимающе.

– Когда женка никак не дает, в таком случае потрясающий сноровка демонстрировать свое безразличие равным образом владычество надо ней – подбросить ее подина другого. И Будкину хорошая втулка во рот. Он тебе, наверное, осточертел своими любовными победами – смотри твоя милость его равно втоптал на грязь, заставив отдать сердце свою жену. Да да ми самой во общем-то вскользь оплеушина ради строптивость: безвыгодный хочешь, мол, со мной спать, таково равным образом со Будкиным невыгодный дам, стерва. Одним выстрелом мгновенно трех зайцев.

Служкин пушкой невыгодный разбудишь задумался, окутавшись облаком дыма.

– Ну твоя милость меня да расписала, – сказал он. – Я сегодня самопроизвольно себя на зеркале пугаться буду. Просто Макиавелли какой-то, мелкого пошиба.

госпожа усмехнулась и, подняв по-над головой руки, чувственно потянулась во кресле. Потом бросила недокуренную сигарету на пепельницу равным образом встала.

– Столик равно кресла отодвинь, софа расправь равным образом застели, – велела она. – Белье иди для черту там, на шкафу… А автор этих строк приму ванну.

– Угу, – одеревенело ответил Служкин.

Кирия выскользнула с комнаты, да бойко раздался гомон душа.

Служкин одну каплю посидел, в дальнейшем помотал головой, позже поднялся равным образом стал оттеснять мензула равно кресла, раскладывать диван, стелить постель… Когда всё-таки было готово, спирт забрал обе бутылки равно зачем-то понес их сверху кухню.

Дверь ванной осмотрительно была незначительно приоткрыта. В светящейся щели мелькало несколько белое равно округлое – сие Кирия принимала душ, изгибаясь, в качестве кого цаца с рекламы шампуня. Служкин, что пятиклассник, некоторое момент постоял у двери, затаив дыхание, попозже дугообразно ухмыльнулся равным образом трогай получи кухню.

Когда Кируша вышла изо ванной, придерживая у горла раскрепленный халатик, Служкин сидел возьми табуретке среди темной кухни, равно как сова на дупле, равным образом глядел в нее круглыми, желтыми, светящимися глазами. Кирена знаменательно произнесла:

– Я пошла… А твоя милость прими душ. Я жду.

И возлюбленная легко уплыла на комнату.

Служкин несуразно ввалился на ванную, заперся, бухнулся держи раковина равно вытащил с карманов обе бутылки. Он начал аллегро пить, чередуя портвейн от марочным вином, да закурил.

Когда спирт перед разлукой появился на дверях комнаты, госпожа делала вид, что-то спит. Она, сполна голая, лежала держи боку возьми диване, обхватив обеими руками подушку. Вид ее выражал полную слабость равно простота на степени великомученик наивности. Служкин зыбко утвердился у краешка дивана, держа рычаги следовать спиной, равным образом уставился в Кирин зад, на правах Папа Римский для черта.

Через некоторое период Кируся зашевелилась, верно служкинский зырк припекал ее, оглянулась чрез плечо, как черепаха поднялась да томно уселась, оглаживая себя ладонями соответственно небольшим, крепким грудям да пропуская в обществе пальцев напружинившиеся соски.

– Ну, айда а ко мне, дурачок… – прошептала симпатия равным образом посмотрела в Служкина чрез рассыпавшиеся по мнению лицу волосы.

– Стоп! – осипло ответил Служкин. Глаза его были уж полностью пьяные, только симпатия продолжал надираться дальше, хоть дальше, казалось бы, уж некуда. – Знаешь, наравне в данное время приличные гоминидэ во месяцы ходят? – вдруг спросил он. – Они покупают двум бутылки, звонят на дверь, да нет-нет да и принципал открывает, делают так…

Тут Служкин скоро выхватил за спины двум пустые бутылки, громко припечатал их донышками для своему лбу возьми манер рогов равно со страшным воплем «Му-у!!», потеряв равновесие, вместе с грохотом полетел по-под диван.

Через чирик минут симпатия сейчас брел по мнению улице получай квартиру для Будкину.

Незачем равным образом безграмотный после что-нибудь

Посреди урока Служкина вызвали на учительскую для телефону.

– Витя, сие ты? А сие я, – пропищало во трубке.

– Сашенька? Ничего себе! – изумился Служкин. – Как твоя милость стриптиз узнала? Даже ваш покорный слуга его невыгодный знаю!

– В справочнике посмотрела, Витя, – смущенно сказала Сашенька. – Не на этом дело… Витенька, автор этих строк хочу тебя спешно видеть… Прямо сейчас…

– А который случилось? – забеспокоился Служкин.

– Да ничего… Но твоя милость ми ахти нужен, Витенька… Приди…

– У меня вообще-то до этих пор уроки… – озадачился Служкин.

– Ну, мы где-то эпизодически тебя прошу что касается чем-нибудь…

– Ладно, – вздохнув, согласился Служкин. – Жди.

Он как-нибудь довел паремия прежде конца равным образом получи перемене сделай так ко завучам отпрашиваться.

Заводоуправление, во вкусе всегда, поражало вничью отнюдь не истребимым ощущением послеобеденного покоя. На лестничных площадках тянуло сигаретным дымом. В коридорах в паркете лежали солнечные квадраты. Служкин заглянул во конструкторское бюро, да согласно его просьбе неизвестно кто свойственно крикнул на лабиринты кульманов:

– Рунева, ко тебе жених!…

Саша выглянула как зазимье на голову жизнерадостная равно попросила:

– Витечка, повремени немножко, аз многогрешный здесь линию доведу…

Служкин милости прошу отправился нате лестницу, раскрыл форточку да закурил. Затон искрился рябью. Чисто очищенный снежнобелый дизель-электроход у дебаркадера впустую гонял двигатель, взбивая из-за кормой бурун. На дальнем камском просторе медленно, вроде перо, летела «ракета». Прошло пятерка минут. Десять. Пятнадцать. Линия, которую доводила Сашенька, видимо, была длинная, равно как Великая Китайская стена. И снег для голову чьи-то грабли обхватили Служкина после талию, а эпизодически некто обернулся, ведь наткнулся губами бери мягкие равно теплые цедильня Саши.

– Я совершенно знаю, Витенька, – отрываясь через него равным образом несмешно улыбаясь, произнесла Саша таким тоном, точно бы бы снимала со Служкина неприятную необходимость нечто объяснять.

– Тогда ответь мне, во каком году запорожские казаки штурмовали Мачу-Пикчу? – неукоснительно потребовал Служкин.

– Не поняла… – растерялась Саша.

– Ну, твоя милость а сказала, сколько всегда знаешь.

Саша облегченно рассмеялась.

– Что ми нравится на тебе, Витя, беспричинно сие то, что-нибудь твоя милость ажно во самые горькие минуты неграмотный теряешь чувства юмора… Хорошо тебе. Меня держи такое стоицизм отродясь никак не хватает.

– А зачем со мной случилось? – удивился Служкин. – Ты узнала, зачем автор неизлечимо нездоров да это, скоренько всего, гонорея?

– Гонорея излечима, – символически покраснев, сказала Саша.

Оба они сверх ожидания замолчали, словно бы споткнувшись.

– Будкин так-таки предал нас обоих, – выправилась Саша. – И тебя, равно меня. Мы со тобой во вкусе потерпевшие кораблекрушение, в четверка руки нате необитаемом острове…

– Ты намедни видела Будкина? – политично спросил Служкин.

Саша кивнула равным образом не проронив ни слова подалась ко нему. Служкин сладко обнял ее равно провел рукой по мнению волосам. Сашенька поначалу сроду неграмотный позволяла ни аза подобного, даже если был вероятность попасться кому-нибудь получи глаза.

– Будкин сказал мне, что такое? у него со мной всё-таки довольно да с целью автор этих строк его чище никак не доставала… И уже рассказал для Надю.

Служкин задумчиво хмыкнул. Саша зорко глядела на окошко получи и распишись блещущий затон, в ролкер у дебаркадера, получи ясную камскую даль.

– Господи, в духе автор этих строк устала, наравне моя персона измучилась… – слезно прошептала Саша. – Не могу поуже засим тогда населять ни секунды… Каждый воскресенье мимо окон корабли плывут – знал бы ты, Витя, на правах ми так и подмывает угодить у них получи и распишись борту да отъехать отсюда… Терять ми поуже нечего…

– А от Колесниковым твоя милость никак не виделась?

– Нет. – Саша качнула головой. – Да в чем дело? ми Колесников? Я его по-деловому равным образом отнюдь не любила никогда… Он а дурак. С ним лишь клониться ко сну весть хорошо, вследствие этого что такое? возлюбленный до невозможности атлетический кобель, а в большинстве случаев вместе с ним вытворять нечего. Я ведь, равно как твоя милость ми советовал, его использовала лишь во качестве клина, которым другой породы подшашка вышибают, несомненно смотри всегда непропорционально нисколько далеко не вышибла…

У Служкина личико сделалось таким же, в духе у завучихи, при случае возлюбленный отпрашивался не без; урока, однако Сашенька сего невыгодный видела.

– Как но ты, Витя, после этого пребывать собираешься? – добросердечно спросила она.

Служкин неточно махнул бровями.

– Горе вроде море, – сказал он. – Да дело был: дядя в соломинке переплыл.

– А знаешь, Витя, – нелегко вздохнув, призналась Сашенька, – автор по какой-то причине во всякое время ожидала через Нади что-нибудь подобное… Будкин – ладно, спирт что такое? – самец… А Надя… Слишком медянка симпатия у тебя правильная была. И вишь выждала минута да ударила.

– Не говорите относительно Надю, – попросил Служкин. – Она поступила по совести равным образом честно. Я ее безграмотный виню. Я сам, допускается сказать, токмо сего добился самоотверженным трудом.

– Ты больно добрый, Витенька… А они воспользовались тем, зачем твоя милость можешь собой пожертвовать. Только стоило ли не щадить интересах них? Я знаю, сколько твоя милость переживаешь. Ты сильный, так ми тебя до безумия жалко. Ты безвыгодный расстраивайся… Не думай, в чем дело? тебя пустое место безвыгодный любит. Плюнь получи них. Я тебя люблю, во всякое время любила равно буду любить. Ты единственный, кого моя персона могу любить.

– Я тебя в свою очередь куда люблю, Сашенька, – ответил Служкин.

Из дверей конструкторского секретер выглянула какая-то тетка.

– Рунева, склифосовский обниматься, ремесло ждет! – крикнула она.

– Сейчас иду, – ответила Саша, никак не оглядываясь да никак не делая попытки разорвать цепи изо рук Служкина. Тетка захлопнула дверь, равно Саша одновременно увлеченно зашептала: – Витенька, пишущий эти строки очень-очень хочу, ради твоя милость пришел ко ми сегодня… Отпросись, соври, убеги – хотя приходи, нате всю ночь, по утра… Я умру днесь помимо тебя, Витенька…

– Вот тебе равным образом раз! – огорошенно вырвалось у Служкина.

– Обещай мне, в чем дело? придешь!… – просительно требовала Сашенька.

– Обещаю, – сказал Служкин.

Он вышел изо заводоуправления окончательно обалделый. Дома спирт лег получи кушетка равно от головой укутался одеялом. Через дни пришла Надя, привела Тату. Служкин лежал по-прежнему.

– Ты зачем во шлямка залез безграмотный раздеваясь? – спросила Надя.

– Я заболел, – ответил из-под одеяла Служкин.

Еще минуя дни некто вылез да набрал получи и распишись телефоне комната Ветки.

– Алё? – ахнуть безграмотный успеешь отозвалась Ветка.

– Будьте добры Колесникова для телефону, – чужим, хриплым голосом попросил Служкин равно незадолго услышал солидное милицейское откашливание.

– Колесников, – круто сказал Колесников.

– Служкин, – во краска ему сказал Служкин.

Колесников некоторое миг удовольствие ниже среднего мыслил.

– Слушай, – избавил его ото страданий Служкин. – Я теперь встретил Руневу. Она Ветки боится равным образом невыгодный звонит тебе. Она просила передать, аюшки? ждет тебя пока для ночь.

– Э… – отупел Колесников. – Она?… А-а… Блин, классно! Спасибо, Витек, ась? позвонил! Спасибо!

– Да безвыгодный следовать что, – ответил Служкин равно повесил, трубку.

Лишь бы малограмотный соскучить

После уроков Градусов, вероломно пойманный Служкиным, сопя, мыл секс во кабинете географии, а Служкин от отцами обсуждал назревающий поход. Служкин сидел из-за столом, расстелив на пороге на лицо потрепанную карту. Придвинув стул, вблизи серьезно устроился Бармин. Овечкин равным образом Чебыкин уселись вопреки из-за парту. Деменев притулился получи и распишись подоконнике. Тютин смутно торчал вслед за плечом у Служкина да вместе с ужасом вглядывался на извилистую линию реки.

– Вы давайте постоянно положительно объясните, – потребовал Бармин.

– Объясняю конкретно, – начал Служкин. – Выезжаем на рыбный день вечером, ночной порой на Комарихе пересадка, равным образом заутро да мы со тобой сверху станции Гранит.

– Вот она. – Бармин бери карте прижал станцию ногтем, дай тебе симпатия далеко не убежала, на правах таракан.

– От станции поперед реки километр. На реке собираем катамаран.

– Целый километр? – охнул Тютин. – А точно? Не три? Не пять?

– А торнадо нас выдержит? – осведомился Бармин.

– Выдержит… Ну равно ниже плывем пятью дней.

– Деревни сообразно пути будут? – выяснял Бармин.

– Одна. Межень. Вот она.

– А а интересного ты да я бери реке увидим? – спросил Овечкин.

– Много разного… Расскажу по мнению пошевеливайся пьесы.

– А погода, мокропогодица какая будет? – беспокоился Тютин.

– Не знаю, малограмотный Господь Бог. Плохая, наверное.

– Промокнем, простудимся… – мученически прошептал Тютин. – победитель Сергеевич, вам умеете первую медицинскую поддержка оказывать?

– Последнюю умею. Медными пятаками бельма закрывать.

– Лишь бы отнюдь не соскучиться, – плотоядно сказал Чебыкин, – а беспогодица – фигня. Порогов бы побольше, завалов в дальнейшем лесных, чтоб по-пырому.

– Порог довольно до Меженью, Долган – да? – вспомнил Бармин.

В дальнем конце кабинета Градусов не помня себя запыхтел равным образом начал метать шваброй стулья.

– А как долго у нас палаток будет? – продолжал испытание Борман.

– Одна получай всех. Я возьму большую шатровую.

– Чур, ваш покорнейший слуга посередине сплю, – души вставил Тютин.

– А жратвы хватит?

– Я оч-чень бесчисленно ем… – втихую шепнул Тютин получи и распишись ушко Служкину.

– Хватит, – заверил Служкин. – Раскладку аз многогрешный пока повечеру составлю, а вам завтрашний день зайдите ко ми равным образом перепишите, кому аюшки? да как долго покупать.

Служкин равным образом предки уже протяжно обсуждали до этого времени тонкости, дальше Служкин диктовал опись снаряжения, опись вещей да одежды, высчитывал цены. Все сие момент Градусов сидел держи задней парте да задумчиво возил шваброй во проходе. Наконец отчичи и дедичи двинулись возьми выход, озабоченно переговариваясь. В кабинете, выключая Градусова, однова неощутимо остался Деменев.

– победитель Сергеевич, – блестя глазами, слабо спросил он. – А девки? Девки но пока что хотели!…

– Какие девки? – удивился Служкин.

– Ну… Митрофанова со Большаковой.

– Почему но они мне-то ничто далеко не сказали? Я в качестве кого обязан насчет их ожидание испытывать – волхвовать получи бараньих кишках?

– Они стеснялись.

Деменев выбежал равным образом вследствие некоторое миг втолкнул во комнатат смущенных Машу равным образом Люську. Увидев Служкина, Люська внезапно чего-то вытаращила глаза, можно подумать бы ей до самого сего сообщили, сколько Служкин умер равным образом поуже погребен. Служкин указал девочкам бери парту пизда собой.

– Значит, во странствование хотите?… – переспросил он, глядючи бери Машу.

Марина посмотрела возьми Служкина да покраснела.

– Чего ваша милость сие глядишь разохотились?… – риторически спросил Служкин, да Люська оказалась можно подумать бы случайно потрясена сим вопросом равно смятенно уставилась получи и распишись Машу, лже- прозрела: «А ась? сие да то правда автор сих строк такие дуры?…»

– Поход – сие как-никак профессия муторное, – передвигая за своему столу непохожие предметы, сказал Служкин. – Придется воровать тяжести, хоть в петлю полезай ехать, засыпать на сыром спальнике, до сей времени пора кое-что действовать – установлять палатки, кипятить в жидкости жратву, отскребать котлы во равнодушный воде… Будет грязно, холодно, обязательно попадем почти дождь, стрясутся какие-нибудь беды, а крыши надо головой нет, горячего суть нет, равно до этого времени невзгоды потребно форсировать самостоятельно. А автор будем по-матерному ругаться, пьянствовать, да последняя стержень в колеснице аж безвыгодный попытается на худой конец чуть вслед за вами поухаживать, помочь…

– Ну да что? – вполголоса сказала Мария равно пожала плечами.

– Можно подумать, пацаны в этом месте вслед за нами ухаживают! – возмущенно выпалила Люська.

– Ну смотрите… А черепа вам отпустят?

– Отпустят, – непоколебимо пообещала Маша.

– Меня ранее отпустили! – самобытно заявила Люська.

– А денег для эту затею у вы хватит?

– Хватит! – точно по волшебству сообщила Люська. – А сколько стоит надо?

– Ох, девчонки… – вздохнул Служкин, складывая руки. – Ищете вас приключений держи свою – знаете что?

– Что? – испугалась Люська.

– Знаем, – пискляво согласилась Маша.

– Ну, в таком разе давайте записывайте.

Служкин снова-здорово начал перебирать по сию пору формат похода. Мария безвыгодный стала записывать, надеясь получи Люську, равно задумчиво глядела бог весть куда во сторону, так чтобы малограмотный увидеться со Служкиным глазами. Служкин диктовал равно смотрел нате Машу. Люська пылко строчила на тетрадке какие-то магические заклинания: «…свтр 0 шт тр 0 бр 0 штан бол 0 кавасаки сапг нск шрст побольше…»

– Сама-то после поймешь близкие шифровки? – ехидно спросил Служкин, да Люська, отнюдь не поднимая головы, фыркнула, сдув от лица упавшую челку.

– Ну а вслед за списком продуктов грядущее придете ко ми неразлучно из пацанами, – во решение сказал Служкин.

Люська кивнула да начертала: «за жртв зв не без; пц ко Геогрф».

Деменев увел девочек. Служкин закурил, блаженно щурясь, равно внезапно увидел, почто получай томишко месте, идеже только лишь зачем сидели девочки, с клубов дыма материализовался Градусов – маленький, нахохленный, носатый, рыже-растрепанный равным образом рдяный через злости.

– Витюся Сергеевич, – проскрипел он, – а меня во турне возьмете?

Служкин шаг за шаг поголубел через изумления.

– Тебя? – переспросил он, пытаясь запустить глаза Градусову во лицо.

Градусов тяжко занавесил лупилки бровями да исподлобья уставился бог весть куда отступать путем плечо.

– Слушай, Градусов, – непритворно произнес Служкин, – а твоя милость что, отнюдь не помнишь, по образу твоя милость меня всё годик доставал? Тебе напомнить, который ли?

– Не надо, – буркнул Градусов, слезая от парты. – Я да в такой мере знал, в чем дело? невыгодный возьмете…

Он отпихнул со дороги стул, забросил ради спину кровный несообразный мешок от вшестеро замками равным образом катафотами да езжай получи и распишись выход.

– Постой, – окликнул его Служкин.

Градусов, сейчас распахнувший дверь, остановился на проеме, скептически покосившись получи Служкина. Служкин, невыгодный торопясь, паки закурил.

– Знаешь, нынче у меня вдруг благополучный день, – сказал возлюбленный Градусову. – Поэтому автор этих строк ни одной живой души безграмотный хочу огорчать, аж буде кто такой сего равно заслуживает… Приходи завтрашний день ко ми вкупе со всеми: получишь кровный перечень продуктов.

Уважительная виновник в целях святости

Когда заявился Служкин, Ветка ожесточенно лепила пельмени. Она сидела после столом во дугообразно застегнутом, испачканном мукой халате, задом ко окну. Во весь иллюминатор пылал закат. На его фоне Ветка выглядела черной, по образу черт. Ее лохматые кудерьки испускали дымные лучи как бы лазерных.

– Ты аюшки? этак злобно стряпаешь? – поинтересовался Служкин, усаживаясь напротив. – Где у тебя Шуруп, идеже Колесников?…

– Шурупа мамашенька забрала, а Колесников у Руневой.

– Э-э… безграмотный понял, – одну крошку ошалел Служкин.

Ветка захлопнула равным образом защипала ракушку пельменя, как отнюдь не желала прислушиваться его оправданий.

– Чего безграмотный понял-то? Сам слыхать совершенно знаешь. Колесников ми на пятницу позвонил, сказал, ась? его впредь до понедельника посылают во командировку на область. А теперича заутро автор этих строк поперлась во магазин, гляжу: возлюбленный после не без; Руневой винище покупает. Да пока что колбаска у него изо кармана торчит. Копченая. Я экий колбасы уж годик неграмотный жрала. В общем, поняла я, сколько Рунева равно поглощать его любовница.

– Ну да который твоя милость сделала, эпизодически их застукала? – упавшим голосом поинтересовался Служкин.

– Ничего. Плюнула, купила теста несомненно водяры взяла. Решила нынче нажраться. Пришла домой, на правах дура, вмазала немного, ну да почему-то безграмотный полезло возьми голодняк. Вот, думаю, по-под пельмени вкачаю. Ты будешь водку?

– Почему бы равным образом нет? – задумчиво спросил себя Служкин. – Я в настоящее время равно как один. Будкин Надю из Таткой ко себя для дачу повез. Мне можно.

Ветка вскочила, в тот же миг выхватила откуда-то двум чашки да разлила. Служкин поднял чашку, поглядел во нее да сказал:

– Ну, после самочувствие молодых…

Он выпил да оскалился. Ветка в свой черед опрокинула водку да со слезами получай глазах оторвала кусочек теста зажевать.

– А твоя милость у Колесникова во курсе всего делов сего был? – спросила она.

– В курсе, – кивнул Служкин.

– И искони у них?

– Не приставай, весь непропорционально далеко не буду рассказывать.

– Сейчас-то олигодон чего? – хмыкнула Ветка. – Тоже мне, маки держи допросе. Чего ж твоя милость Руневу-то Колесникову уступил? Все ходил, стонал…

Служкин пожал плечами.

– Самое обидное отнюдь не то, зачем некто от ней трахается, – сказала Ветка. – Это ладно, соответственно пьянке всякое бывает… Обидно то, аюшки? симпатия ее любовницей сделал. Значит, гад, со мной разговаривал, а самовластно планировал, в отдельных случаях ко ней пойти… Мне врал, а ей дары флоры дарил, для меня всякие гадости рассказывал, денежка бери нее тратил, время… Да равным образом ваш покорнейший слуга равно как хороша. На моих глазах они познакомились, да соответственно всему приметно было, сколько в дальнейшем сего у него некоторый завелся, равным образом девки ми ее описывали единолично для одному, а аз многогрешный до сей времени распить отнюдь не могла, идиотка…

– Вы, бабы, однако такие, – успокоил ее Служкин. – Как шагающие экскаваторы. За цифра верст ямы роете, а лещадь пятой лягушки спят.

Ветка возмущенно фыркнула.

– И что-то твоя милость собираешься делать? – спросил Служкин.

– А что такое? делать? Ничего. В магазине они меня безграмотный видели. Колесников вернется во первый день недели на правах огурчик, а моя особа играть в молчанку буду на тряпочку. Я сделано подумала: ежели ему дебош организовать alias замереть из ним спать, круглым счетом он, пожалуй, совсем для Руневой уйдет. А слабо мы – лишенный чего денег, без участия работы, помимо квартиры, ага покамест вместе с в детстве возьми шее? И мужика также руки чешутся – который мне, монашкой пребывать alias срывать кого в улице? Если возлюбленный предварительно этих пор через меня никак не ушел, может, равным образом нимало безграмотный уйдет. Поваландается из ней, перебесится равным образом бросит. Что я, его безграмотный знаю?

– А говорила – разве засечешь, ведь всех повесишь, град взорвешь… – огорченно напомнил Служкин.

– Мало ли что-нибудь ваш покорный слуга говорила… Давай вновь вмажем.

Они до сей времени вмазали. Закатное пылание во окнах тускнело, равным образом Служкин ранее был способным напропалую перетереть Веткино образина – грубо-красивое, чувственное, беспокойное.

– Ладно, неграмотный грусти, Витька, – сказала ему Ветка. – Я знаю, зачем твоя милость во праздник а заднице, идеже да я. Фигня. Выживем, отнюдь не сдохнем.

– В смысле?… – малограмотный понял Служкин. – Про задницу-то поподробнее…

– Ну, аюшки? Надя спит из Будкиным.

– А твоя милость из каких мест узнала? – удивился Служкин.

– Колесников сказал. А ему Рунева растрепалась.

– Надо об во всем этом во газете корреспонденцию тиснуть, – заметил Служкин. – А так нечаянно до этих пор далеко не весь слыхали.

– Не понимаю, почему Надя во Будкине могла найти? – Ветка пожала плечами. – Будкин что Будкин, ни аза особенного.

– Чего постоянно бабы во нем находят, так да симпатия нашла.

– А что-что всегда во нем находят? Я равно как от ним переспала – безвыездно непропорционально ни пенис безвыгодный прорубила.

– Ты-то нет-нет да и умудрилась? – несмешно удивился Служкин.

– Да медянка отнюдь не помню когда… Ты но непосредственно рассказывал, что по сию пору бабы бери него кидаются. Вот ваш покорный слуга равно заинтересовалась. Пошла ко нему на регулы согласен потрахалась. И ни качество неграмотный допетрила, что на нем такого.

– Что-то ваш покорнейший слуга безвыгодный слышал поначалу этой дивной истории…

– Да до сей времени забывала тебе рассказать, – отмахнулась Ветка.

– Жаль, который вспомнила.

– Не переживай. Дело житейское, вроде говорил Карлсон. Подумаешь, одалиска изменила, подумаешь, муж. Не кампания все-таки. Останутся – хорошо, а уйдут – фиг не без; ними. Я в таком разе ради тебя замуж выйду. У меня Колесников уже семь крат слезами умоется. Я ему такие токосъемник приделаю – на автобусик отнюдь не влезет. И твоя милость равно как отомсти Наде. Пусть знает, выдра, почто получи ней знать клиновидно безграмотный сошелся.

– Да никак не хочу моя персона мстить, Ветка, – поморщился Служкин. – Я равным образом отнюдь не считаю, аюшки? симпатия по части отношению ко ми некрасиво поступила…

– Уж передо мной, Витька, неграмотный изображай с себя апостола, – критически заметила Ветка. – Я-то знаю, кой твоя милость самолюбивый. Ты, конечно, дурак: у себя по-под носом малограмотный разглядел, по образу они спелись. Но быстро разве лопухнулся, в таком случае отыграйся вволю, а отнюдь не судорога благородного. И не к чему стесняться, что такое? любовницы все еще никак не нашел. У меня также любовника чтобы малограмотный было – так, выродки какие-то… Любовницу найти, наверное, потруднее, нежели жену. Искать надо, а невыгодный философствовать.

– Ох, Ветка, наравне бы тебе объяснить… – вздохнул в глазах двоится Служкин, стряхивая пепел себя на чашку. – Ты думаешь, у меня безвыездно в такой мере получается, оттого ась? ваш покорнейший слуга никак не могу по-другому?… Нет. Я несложно хочу пробывать в духе святой.

– Это аюшки? ж, безграмотный тарарахаться ни от кем? – непосредственно спросила Ветка.

– Нет, безвыгодный то… – вместе с досадой сказал Служкин.

– Так святые а далеко не трахались.

– Дура. Не трахались монахи, а безвыгодный однако святые были монахами. Я равно имею на виду такого святого. Так сказать, современного, во миру… Я пользу кого себя где-то определяю святость: сие в отдельных случаях твоя милость никому отнюдь не являешься залогом счастья равным образом если тебе шишка на ровном месте неграмотный является залогом счастья, а так чтобы твоя милость любил людей равно людишки тебя любили тоже. Совершенная любовь, понимаешь? Совершенная пристрастие изгоняет страх. Библия.

– Опять твои заморочки!… – Ветка потрясла кудрями. – Чокнутый ты, Витька. Все у тебя после задницу, далеко не по-людски. Ты ми отличается как небо с земли скажи популярно: наш брат со тобой айда иначе говоря что?

– Куда идем? – спросил Служкин, разливая водку.

– Куда-куда! В постельку. Трахаться.

– Нет, Ветка, – неутешительно сказал Служкин. – Нехорошо это.

– Надю жалко, да? Или благодатность мешает?

– Дважды кретинка ты, – обиделся Служкин. – Ничего безграмотный понимаешь.

– А в чем дело? аз многогрешный должна понимать?

– Я, Ветка, после этого на девочку влюбился, – растроганно признался Служкин.

– Вот, здрасте! – изумилась Ветка. – В какую?

– В ученицу свою.

– Прямо так, ни из того ни вместе с сей да – бац!

– Ну отчего же… Она ми искони нравилась, да автор раз как-то отнюдь не определял своего взаимоотношения для ней. А а еще что-л. делает симпатия снег в голову попросилась со мной во турне – ну, аз многогрешный равно понял. Это токмо во кино: увидел – да страстишка перед гроба. А получи и распишись самом деле до этого времени ничтожно происходит. По порядку. Прозаично.

– И твоя милость ее на любовницы жениться решил?

– Господь со тобой! – испугался Служкин. – Она а маленькая! Ей токмо четырнадцать лет! Я но ее взяв два раза старше!

– Ну да что? У нее, сколько ли, единаче нуль безграмотный прорезалось, либо — либо у тебя, который ли, еще отсохло?

У Служкина символически искры изо ушей неграмотный посыпались.

– Ветка, ваш покорнейший слуга тебя укушу! – скрипя зубами, предупредил он.

– Подумаешь, во девочку влюбился! – Ветка с высоты своего величия махнула сигаретой. – Что, твоя девчура окочурится, буде твоя милость от кем-нибудь потрахаешься? Тоже мне, есть подоплека про воздержания!

– Ну, ми некогда до собою неудобно… – промямлил Служкин.

– А кто именно только лишь почто говорил, – Ветка скорчила рожу равно пропищала: – «Никого неграмотный совершать залогом своего счастья»?… Тебе такое везет привалило – ни Колесникова, ни Шурупа, ни Нади, ни Таты, истинно моя особа покамест самоё навязываюсь, – а твоя милость вслед за какую-то салагу уцепился!…

Служкин ошарашенно поскреб затылок.

– Ну, на общем-то твоя милость права, – подумав, согласился он. – Только нуте взять хоть водку допьем…

В комнате Ветка разобрала канапе да из аппетитом сообщила:

– Еще вовеки мы неграмотный изменяла Колесникову на супружеской постели!

Ветка азы аллегро раздеваться, расшвыривая вещи.

– Иди сюда, – велела она, валентин Служкина возьми себя. – Под тобой наравне лещадь велосипедом… Ты, Витька, отнюдь не думай, что-нибудь чик-чик – равным образом готово. Ты у меня не долго думая трудиться будешь вроде негр!

И Служкин истинно работал вроде негр. Под его руками да губами Ветка бесстыже вертелась равно корчилась, рычала, крикунья равно материлась, мотала головой, колотила пятками, царапалась. Со стороны могло показаться, в чем дело? Служкин на постели сражается со стаей бандерлогов.

– Сильнее, грубее, во так, видишь тут, – сипло поучала Ветка, зажмуривая глаза. – Я тебе баба, а далеко не микрохирургия!… А-у-ум-м!…

Через некоторое времена они упали не без; дивана получи пол, равным образом мокрая с пота Ветка, отползая ото Служкина, простонала:

– Если, Витька, автор этих строк уже в один из дней кончу, так лопну…

Они полежали получи полу, отдохнули.

– Давай пока что пишущий эти строки тобою займусь, – подползая обратно, сказала Ветка. – А так у нас вместе с тобой на срок уже всего лишь баталия была…

– Валяй, – согласился Служкин. – Теперь твоя милость будешь негром.

Однако негра изо Ветки безграмотный получилось. Сколько возлюбленная ни трудилась, что такое? бы ни выдумывала, ни ложки никак не помогло. Наконец Служкин начал отпихивать ее, мученически кряхтя:

– Ну тебя для фиг… Не знаешь – единственный обмылок остался… Все, приехали, бензин кончился…

– Что а мы, хорошенько да отнюдь не потрахаемся?… – усаживаясь, обескураженно спросила Ветка.

– А ваш покорный слуга сколько поделаю? – с убитым видом сказал Служкин.

– Ну, никак не расстраивайся. – Ветка извиняюще погладила Служкина в области колену. – Мне вместе с тобой равно что-то около было прямо зашибись – малость во мироздание отнюдь не улетела. В остальной присест весь хорош нормально… Только невыгодный внушай себя ничего.

– А ась? ми внушать? – удивился Служкин. – Я равно таково насчет себя всегда знаю. Дома хожу равно как «тэ»-тридцать четыре…

– Тем более.

– Это, Ветка, судьба, – идейно сказал Служкин. – И ничто иное. Сама посмотри, во вкусе симпатия изо меня насильно святого делает.

– Пить приходится меньше, – концептуально заметила Ветка.

Часть III. Вечное желание дорог

Первые кальпа

«Пермь-вторая, конечная!» – хрипят динамики.

Колеса трамвая перекатываются от рельса получи и распишись рельс, в качестве кого карамелька кайфовый рту. Трамвай останавливается. Пластины дверей из рокотом разъезжаются во стороны. Я гляжу из верхней ступеньки бери привокзальную жилплощадь сверх моря людских голов.

Над вокзалом, ради проводами не без; бусами тарелок-изоляторов, следовать решетчатыми мостами, ради козырьками семафоров – малиновые полосы облаков. Небо давно фиолета отмыто закатом, некоторый желтым свечением целесообразно так вдали, следовать Камой.

Хоть времени равным образом на обрез, моя особа иду на толпе медленно, с намерением ненароком малограмотный опрокинуть кого своим огромным рюкзачищем. Гомон, музыка, пришаркивание шагов, свистки, перестуки. Издалека ваш покорный слуга замечаю свою команду у стенки правого тоннеля.

Девочки безотказно сидят получи подоконнике. Пацаны курят. Рюкзаки составлены на ряд. Ученички мои, конечно, вырядились кто такой вот в чем дело? горазд. Марина равным образом Люська во кроссовках, брючках равно разноцветных импортных куртках. Отцы во телогрейках, брезентовых штанах да сапогах. С Градусовым не вдаваясь в подробности беда. Под свисающей не без; плеч рваной курткой – тельняшка, заляпанное известкой трико подпоясано солдатским ремнем, бери ногах – болотники от подвернутыми голенищами. На рыжем затылке висит длинная лыжная шапочка вместе с красным помпоном. Н-да, походнички… Девочки можно представить бы в тучник собрались, отчичи и дедичи – на колхоз, а Градусов – не насчет частностей во армию батьки Махно.

– Опаздываете бери пятнадцать минут, – требовательно говорит ми Бармин.

– Думали, нисколько никак не придете, обломаете… – гнусавит Тютин.

– Надевайте приманка сидоры, – велю я. – Дома ничто малограмотный забыли?

И шелковица раздается как со узы сорвался крик. Люська закрывает образина руками.

– Я кирза забыла! – Она таращит штифты через пальцы.

– Ну, все! – Я ожесточенно машу рукой. – Поход отменяется!

– Из-за нее одной целое пострадать должны?… – расстраивается Тютин.

– Да фиг из ее сапогами, – говорит Деменев.

– Дура, блин! – орет Градусов. – Корова! Чего с подачи нее круиз отменять, победитель Сергеевич! Если симпатия уходим промочит, аз многогрешный ей их получи фиг оторву, воеже малограмотный заболела, равным образом постоянно дела!

Марина смеется. Бармин глядит держи часы.

– Да суетитесь живее, лопухи, – тороплю я.

– Накололи, да? – доходит впредь до Градусова, равно спирт пылко пихает Тютина: – Шевели рейками, бивень! Из-за тебя опаздываем!

«Электропоезд Молотов – Комарихинская отправляется со пятого пути Горнозаводского направления!…» – ужасно раскатывается по-над вокзалом.

Мы рысцой пролетаем выработка равным образом выскакиваем бери перрон. Бармин, в качестве кого фургон, уносится вперед, для полосатой роже нашей электричики. Остальные бегут следовать ним. Я предпоследний: вслед моей задом надрывисто сопит да подвывает Тютин.

Бармин прыжком взлетает во уймища да хватается вслед за рукоять стоп-крана. Отцы со рюкзаками карабкаются держи ступеньки. Я подсаживаю девочек. Визжит Тютин, которого на втаскивают после воротник, после рюкзак, вслед уши, ради волосы. Я вспархиваю самостоятельно.

Двери съезжаются вместе с пушечным грохотом. От толчка да мы не без; тобой валимся получи стенку тамбура – электропоезд трогается. Плывет после окнами привокзальная район от ларьками, рекламными щитами да разноцветными крышами машин, похожими потом недавнего дождя сверху морскую гальку. Деревья по-под насыпью сквозисто-зелеными кронами замутняют город.

Мы едем. За окнами памяти смеркается. В вагоне включают ровный да неживописный трактовый свет. Почти всё-таки лавки пусты, пассажиров прагматично нет. Слева из-за окнами бледным отливом так равным образом труд всеобъемлюще сверкает Кама. Воют моторы. Колеса стучат, на правах пулеметы, равным образом трассирующие нити городских огней летят на полумгле.

Отцы растянуто собачатся, распихивая рюкзаки, позже садятся ходить во карты. Я ухожу во тамбур, идеже сломана одна половинка двери, да сажусь нате ступеньки. Я курю, гляжу во проносящуюся мимо ночную тьму равно думаю по части том, сколько пишущий эти строки по сию пору но вырвался на поход. Пять дней – в соответствии с меркам города немного. Но объединение меркам природы во оный время входят да жизнь, равно смерть, равно любовь. Но в области меркам судьбы сии высшая оценка дней длиннее года, кто мы проработал на школе. В сии пятерка дней ничто малограмотный довольно отлучать меня с Маши, которую, может, черт, а состоять может, Бог, на облике завуча первого сентября посадил после третью парту на девятом «А». Воз слепого бессилия, тот или другой автор переволок в соответствии с улицам города ото на родине ко школе да через школы ко дому, застрянет на грязи немощеной дороги вслед городовой заставой. Река Ледяная спасет меня. Вынесет меня, как бы лодку, изо моей судьбы, благодаря тому что что-то бери реках законы судьбы становятся явлениями природы, а перевалиться полосу ливня значительно легче, нежели перебороть отчаяние.

Я поднимаюсь да иду на вагон. Отцы режутся во дурака уж вяло, помимо гвалта. Только Градусов, пунктуально розгами, пылко сечет козырями Чебыкина, тот или другой кряхтит равно почесывается. Тютин трет ставни кулаками. Марина прикорнула держи плече у Овечкина, некоторый тихомолком да ласково приобнял ее сзади. Бармин драматично смотрит во близкие карточная игра равным образом задумчиво держит себя следовать нос. Из другого тамбура появляются Люська да Демон. У Деменева вполне ошарашенный вид. У Люськи глазищи хитрые равным образом трусливые, зато восторженные. Понятно, целовались на тамбуре накануне легкой контузии. Я увещеваю всех улечься спать. Все сообразно привычке безвыгодный желают.

Тогда ваш покорнейший слуга ухожу обратно. Мне на этом месте трудиться прежде Комарихи. Станция Дивья, пункт Парма, трест Валёжная – снежная, таежная. Станция Багул, предприятие Ергач, ям Теплая Гора. Я жду, пишущий эти строки караулю. И несется мимо неясная, вновь льдистая майская ночь.


Сгорбясь лещадь рюкзаками, стоим на тамбуре. За окном на мути проплывают глухие огни спящей Комарихи. На стекле моросит растворяет их во звезды, волны, радуги. Электричка тормозит, останавливается. Двери раскрываются. На улице – много равно дождь. В потоке света изо тамбура виден всего какой-то пребелый красновато-коричневый девятина равно голая ветка, отбрасывающая в него контрастную тень. Отцы, кряхтя, лезут вниз. Я – после ними. Дождь разом ощупывает холодными пальцами волосы, лоб, кончики ушей. Отцы ежатся. Я закуриваю.

– Что, – говорю, – худо, Магелланы?

Молчат, хоть Тютин молчит. Значит, поистине худо.

Цепочкой уныло бредем в соответствии с перрончику мимо вокзала около горящими окнами нашей электрички. Полоса сих окон на темноте похожа нате светящуюся фотопленку. В кустах у граненого кирпичного стакана водонапорной башни слышатся пьяные выкрики. Отцы прибавляют шаг.

За башней глазам открывается туманное, мерцающее ручьем пространство, низко расчерченное блестящими рельсами. Вдали неопределенно громоздится какой-то эшелон, светлеет глава непохожий электрички, дожидающейся деятельность во тупике. Туда равным образом идем.

Я запихиваю школьников на бессодержательный равным образом безграмотный сила не без; раскрытыми дверями, а Градусову, что ми сугубо подозрителен, говорю:

– Градусов, помимо вещей для выход! Пойдешь со мной следовать билетами.

Злобно махая руками, Градусов выпрыгивает с вагона.

На вокзале у кассы толпятся брезентовые туристы, засаленные колхозники, какие-то драные бомжи. Окошечко кассы маленькое равным образом крайне глубокое, слыхать штрека. Такую кассу дозволяется раздеть только силами крупного воинского соединения. Скорчившись, вытаскиваю девять влажных, липких билетиков. С огромным облегчением автор сих строк от Градусовым выходим бери улицу равным образом по путей форвард для себе. Я возьми быстро пересчитываю билеты – точно, девять.

– Мужики, стоять!… – Из кустов неподалёку водонапорки ко нам вываливаются пятеро пьяных парней приближённо мои возраста. Водан хватит меня вслед рукав, второй цапает Градусова следовать шиворот.

– Мужики, спасите деньгами, – задушевно говорит кто-то.

– Отпусти, козел! – сей же час орет Градусов.

Не успеваю пишущий эти строки равно чирикнуть, в качестве кого Градусов врезает кулаком во зенки тому, кто именно держал его из-за шкирку. Все мои потроха обрываются равно шлепаются нате низ живота. Ой, дура-ак!… Сейчас начнется схватка для Калке!… Удар во жвало откидывает Градусова бери меня. Градусов кидается нате врага. В много недолгий самолет ваш покорнейший слуга успеваю надергать свою руку, перетянуть Градусова уж во полете равно сорганизовать на другую сторону. Я отвешиваю Градусову такого пинка, через которого оный уносится для нашей электричке. Я чешу вслед за ним.

Матерясь да осекаясь относительно шпалы, ребята преследуют нас.

– Ну, туристы, падлы, вычислим вы на электричке!… – отставая, кричат они нам вслед.

Мы от Градусовым тормозим только лишь у дверей своего вагона.

– Фиг ли твоя милость во драку-то лезешь, урод?! – хриплю я. – Они после этого не долго думая всю Комариху поднимут, колья пойдут выворачивать!…

Градусов молчит, вытирая шапкой лицо. Мы переводим дух.

– Нашим оборона сие – ни слова! – предупреждаю я.

В вагоне футляр свечка. Марина гадает Люське. Отцы слушают.

– Ты нагадай, воеже хоть куда получилось… – жар шепчет Люська.

– Дура, почто ли? – спрашивает Маша.

Меня безвыездно пока что колотит за встречи не без; комарихинскими алкашами. Мне нужно чем-то взять мысли, руки, чтоб отнюдь не тряслись.

– Давайте пожрем, – говорю я. – До Ледяной значительнее неграмотный успеем.

Отцы лезут во рюкзаки, вытаскивают свертки не без; перекусами. Вотан всего-навсего Демон остается на стороне. Он развалился сверху скамейке да положил цирлы держи соседнее сиденье.

– Что, закусывание под своей смоковницей забыл? – спрашиваю я.

– А-а, плющит навалить было… – с прохладцей отвечает Демон.

Я бестолково гляжу нате близкие бутерброды. Все жуют. У меня на ушах всегда до нынешний поры звучит: «Вычислим вам на электричке!…» Кусок на хайло далеко не лезет. Я пододвигаю свою харчи Демону:

– Лопай. От своих-то никак не дождешься, так чтобы поделились…

Я иду во барабан курить. Там сделано овчинка выделки стоит равным образом курит Градусов.

– Чего безграмотный ешь? – спрашиваю я.

– Мне рыгануть охота, какая еда…

Вот контия безграмотный ожидал ото Градусова таковой ранимости. Мы молчим.

– А тем неграмотный менее у меня, Витюня Сергеевич, дорожник от собой был… – снег возьми голову говорит Градусов. – Если бы ваша милость меня безвыгодный оттащили, автор бы аккуратно того козла пырнул… Ничего ранее никак не соображал…

Я неграмотный знаю, поклоняться ли Градусову. В четырнадцать парение целое крутые.

– А если бы они полезут нас искать? – спрашивает Градусов.

Тоска подкатывает ми подина горло. Почему денно и нощно вещь отлучает меня с Маши? То одно, ведь другое, вишь сейчас – страх.

– Я пойду тут-то для первому вагону, а? – предлагает Градусов. – Если придут, подерусь вместе с ними, они да отвалят, тогда да неграмотный сунутся… Все в равной степени нам держи запасном пути сызнова двушник часа торчать…

– Я не без; тобой, – врасплох пользу кого себя говорю я.

Мы выпрыгиваем по-под ситничёк да идемте ко головному вагону, усаживаемся получи и распишись ступеньку тамбура.

– Вы, наверное, жалеете, который взяли меня… – бубнит рядом Градусов. – Двоечник, во школе вы постоянно подляны делал, шелковица хоть сколько-нибудь драку невыгодный устроил… А автор этих строк вы лишь первые полгода ненавидел, а дальше еще нет… Только придержаться малограмотный мог… Я да во поход-то напросился с подачи вас, дабы вы тогда помогать… Мне опять-таки компания-то каста совершенно далеко не нравится, чмошные все, особенно сия Люська Митрофанова… – Градусов помолчал, а автор этих строк ни аза безграмотный сказал. – Не верите… – тяжко кивнул он.

Он колупнул ногтем краску получи и распишись стене да снег для голову достал с своей гусарской курточки пузатую фляжку.

– Водка! Нажрусь щас предумышленно вам!…

Он отвинчивает колпачок равно пьет изо горлышка. Я отнюдь не гляжу получи и распишись него. Он паки пьет. Потом переводит запах равно глотает опять.

– Мне-то оставь, – говорю я. – Я равным образом нажрусь.

Градусов мнительно смотрит для меня, ухмыляется равным образом протягивает фляжку. Я прикладываюсь равным образом возвращаю ее.

– Вы серьезно? – не без; некоторым удивлением спрашивает Градусов.

А автор чувствую, что-нибудь ваш покорный слуга боязно устал. Устал с долгого учебного года, с города, да через похода равным образом сейчас устал. Устал ото Маши, ото Градусова, с комарихинских алкашей, с себя. Устал с страха, с любви, ото жизни. Устал ото своих разочарований равно через своих надежд, устал с своей непорядочности да через своей порядочности. А-а, вали целое ко черту.

– Серьезно, – говорю я. – Вместе нажремся. Идет?


– Вы встать-то можете?… – тормошит меня Овечкин.

Я сажусь возьми скамейке. Господи, во вкусе моя персона семо попал? Где я? Где мы? Что было? Ничего невыгодный помню, синь порох никак не понимаю. Кошмар, который со мною! Я пока что пьяный, да поуже маюсь не без; похмелья. Сердце зашкаливает, грудь во клейстокарпий вставлена сикось-накось, горячий крест господень жжет мозги. Мимо меня в области проходу вагона Бармин равным образом Чебыкин волокут Градусова.

Я встаю, вдеваюсь на рукзак и, шатаясь, бреду на тамбур. Стук колес замирает, двери разъезжаются. Маша, Люська, Демон, Тютин, Овечкин, вроде парашютисты, прыгают на блещущую тьму. Из нее ко мне, в духе цветы, тянутся руки. Я валюсь для них, в качестве кого телефонная трубка получай рычаг. Сзади Бармин равным образом Чебыкин спускают интрузив Градусова да выпрыгивают сами. Двери шипят. Электричка взвывает равно течет прочь.

Узкая тропка заменяет платформу. За полночь. Дождь. Пустынная карцер станция, затонувшая во дожде равно тьме, равно как Атлантида. Табуном наш брат бредем при помощи рельсы ко вокзальчику. Вокзал – сие заколоченная да запертая хибара. Борман плюет получай замочек равно сбрасывает заплечный мешок на грязь. Все поступают по мнению его примеру, впоследствии натягивают получай головы капюшоны да садятся держи завалинку около облупленной стеной.

– Слушайте, – говорю я, снимая кепку, дабы накрапывает освежил башку. – Так айда не чета ко реке. До нее с станции…

– От что за станции? – грустно спрашивает Борман.

– От Гранита, – невыразительно клянусь я.

– Вот твоя станция, – говорит Борман равно носком сапога переворачивает на луже ржавую, свалившуюся с птичьего полета табличку.

– Семичеловечья… – обалдеваю я.

– Семичеловечья – третья со временем Гранита, – пискляво поясняет Овечкин. – Проспали автор Гранит через вас, алкашей…

Трясущимися руками автор этих строк достаю сигарету.

– Что, пишущий эти строки усильно напился?… – с опаской спрашиваю я.

– Воще жара! – говорит Чебыкин равным образом начинает хихикать. – К нам пришли да спросили: никак не наши ли после этого туристы? Мы говорим: наверное, сие свой руководитель. Вы от Градусом сидели во первом вагоне, курили, плевались, матерились, песни орали. Ты нас увидел – полез по-под скамейку. Когда волокли тебя, твоя милость коньки поджимал, цеплялся ради все, ржал. Потом бухнулся ко Машке возьми лавку, обнял ее, сказал, зачем возлюбленная всегда в равной степени короче твоей женой, равно уснул.

Мне охота залезть во только алудель равно выбросить из сердца себя на мореходный пучине, в качестве кого песочник Хоттабыч.

– Короче, ты да я тебя вслед за пьянку свергли изо начальников, – по неволе информирует Овечкин.

– Нам такие начальники-бухальники отнюдь не нужны, – беспощадно добавляет Борман. – Так сколько твоя милость нам хлеще невыгодный командир, равным образом кричать наш брат тебя будем не мудрствуя лукаво Географ. А безвыездно вопросы станем постановлять сами.

– О-ох… – стону автор этих строк и, нахлобучивая кепку, ухожу вот тьму.

К черту все. Завтрашние проблемы решу завтра. Сейчас автор хочу спать. Я озираюсь, подыскивая район к ночлега. Невдалеке мы вижу какой-то навес. Пустая лесопилка. Словно Бог подсунул…

По моргающим лужам шагаю обратно. Просторное мятое небосклон дымно пучится по-над головой. Тускло футляр в отдалении уединенный причудливый семафор. Неприглядная, минус единой искры место Семичеловечья до слякоти соскальзывает ниц не без; косогора черными, раздерганными копнами домов. Холодным ветром подмывает не без; северного горизонта, что везде с щели около дверью.

Издалека вижу отцов, съежившихся держи фоне встарь беленой стены вокзальчика. Они надвинули капюшоны, закутались на дождевики да штормовки, а агиасма всё-таки так же течет в области головам, до плечам, соответственно коленям. Дождь метет в области перрону, бренчит получи брошенной табличке из названием станции. Бедные отцы! Представляю, удивительно им – зябко, сыро, голодно, заснуть охота… Ночь длинная, дороги огромные, сил нет, завтра закачаешься тьме, шишка на ровном месте никак не поможет, равным образом командующий – гад.


Раннее утро. Мы спим в дощатом настиле почти навесом лесопилки. Мы залезли на спальники, прижались кореш ко другу равно укрылись свыше полиэтиленовым тентом. Голубое арша нерезко светится чрез запотевший через дыхания полиэтилен.

Нам тепло, по малой мере да тесно. Спящий подле Тютин лежит частью бери мне, в известной мере получи и распишись Чебыкине. Я сдвигаю не без; себя свою половину Тютина равно вылезаю наружу.

Над гуртом прямо равным образом тихо. Вдалеке у ветхого забора сверху окаменевшем кряже сидит Маша. Прочие вновь спят. Я иду ко Маше, хрустя тонким льдом. Лужи обметаны припаем. На штабелях бревен искрится иней. Опилочная болото затвердела так, аюшки? никак не продавливается сапогом. Воздух пахнет водою равным образом остывшими дорогами.

Я усаживаюсь держи комелек около не без; Машей равно закуриваю, ничтоже сумняшеся любуясь ею. Похмелья почитай нет. Марина молчит.

– Зачем ваш брат в недавнем прошлом напились, Витюся Сергеевич? – в конечном счете спрашивает она, а автор этих строк невыгодный отвечаю. Сам безграмотный знаю зачем. Так.

Мы из Машей не проронив ни слова глядим нате спящую деревню Семичеловечью – убогую, выцветшую, кривую, грязную. Улицы ее проваливаются во косогоры, на правах прогнившие доски настила на подпол. Топорщатся гребенки заборов. Цвет у решетка – серо-голубой. Негасимые полумрак красоты. Вечный неуют северного очарования. Сдержанные краски, острог равно ясная весна. Сизые еловые острия поднимаются из-за деревней ровной строчкой кардиограммы. Сердцебиение Земли – на норме. Покой. Туманом катятся для горизонту великие дали тайги.

– Витюся Сергеевич, – расчетливо говорит Маша, – а вас помните, который вы в недавнем прошлом пацаны сказали?

– Это ась? свергли меня? Помню. И бог сим доволен. Мне хлопот меньше. Пусть самочки командуют. Я равно во школе накомандовался.

Марианна смотрит получи меня где-то странно. Учитель, называется. Вытащил детей на глухомань, напился, равно плывите, во вкусе хотите.

Я благодушно подмигиваю Маше.

– Вы либо — либо врете, либо — либо ошибаетесь, – глубоко говорит Маша.

Я закуриваю да безвыгодный отвечаю. Все-таки Мария – до сего поры девочка, чтобы красивая да умная, хотя сызнова девочка. Мне отнюдь не словчить растолковать ей то, перед в чем дело? самовластно пишущий эти строки добрался со содранной кожей. Я знаю, сколько посоветовать ничему нельзя. Можно конституция примером, равным образом тут те, кому надо, научатся сами, подражая. Однако обезьянить приватно ми далеко не советую. А дозволяется попросту водрузить во такие условия, идеже равно безо пояснений хорэ ясно, что зачем делать. Конечно, ваш покорнейший слуга откачаю, неравно кто именно утонет, да видишь захлебываться некто хорош по-настоящему.

И жаль, аюшки? чтобы отцов, ради Маши моя персона остаюсь все ж таки учителем с школы. Значит, за их мнению, моя персона вынужден вставиться в комод и, указывая пальцем, объяснять. Нет. Не дождетесь. Все указатели судьбы годятся исключительно нате то, дай тебе опрокинуть от дороги.

Из-под тента, идеже лежат отцы, накануне нас со Машей начинают долетать глухие голоса. Я слышу обрывками: «Географ… Географ…»

– Пойдем послушаем, – предлагаю ваш покорнейший слуга Маше.

– Подслушивать некрасиво.

– Зато увлекательно равным образом поучительно, – даю голову на отрез пишущий эти строки равно иду один.

– Из-за вас, алкашей, станцию проспали… – ноет Тютин.

– Заткнись, Жертва! – огрызается Градусов. – Сами бы да вставали!

– Надо решать, а отнюдь не базарить, – замечает Овечкин.

– Домой необходимо ехать… – убито говорит Тютин.

– Фиг ли домой? По теплому сортиру заскучал?

– Вернемся назад получай Гранит… – предлагает Чебыкин.

– День потеряем, – по-хозяйски вздыхает Борман.

– Погребем по-пырому, согласен равным образом наверстаем, – говорит Чебыкин.

– Сам греби! – безграмотный соглашается Демон. – Я что, ишак?

– Дам на пилораму, равным образом погребешь! – рычит Градусов.

– Может, справиться у Географа, идеже очищать речушка покороче, ага равным образом поскакать туда? – предлагает Овечкин. – И поплаваем, равно малограмотный опоздаем…

– На хрена путешествовать сызнова куда!… – пугается Демон. – Уйдем вслед за деревню, поставим палатку, совершенно сожрем, выпьем – равным образом домой!

– Чего ваша милость орете… – ворчит Люська. – Пусть Географ решает.

– Снова ему доверять? – сомнительно хмыкает Борман.

– Дак че, – удивляется Люська. – Ну напился дьявол вчера… У меня папуленька в свою очередь спервача напьется, а позднее по сию пору починит, лучше, нежели было.

– Нет, определять будем сами, – безапелляционно заявляет Овечкин.

– А допускается автор фраза внесу? – крикливо спрашиваю аз многогрешный равным образом вылезаю получи и распишись люлька лесопилки. Отцы темно затихают.

– По карте на десяти километрах через Семичеловечьей течет река Поныш. Она впадает во Ледяную во вкусе в один из дней в противовес Гранита. Давайте поплывем объединение ней, а закончим авиамаршрут на деревне Межень. Пойдет?

– А твоя милость ни ложки неграмотный намудрил? – нерешительно спрашивает Борман.

– Чтобы пишущий эти строки напутал? – удивляюсь я. – Кто с нас всех Географ?

У конторы леспромхоза пишущий эти строки договариваюсь вместе с водилой, сколько ради литр симпатия довезет нас накануне Поныша. У могучего КрАЗа длинная, хищная, волчья морда, будто кровью, заляпанная пятнами грунтовки. Девочек моя персона сажаю на кабину, а предки привязывают рюкзаки нате площадку сзади. Мы усаживаемся. Поливая сальность струей солярного выхлопа, лесовоз трогается, вытягивая ради из себя долгосрочный повозка вместе с рогами, тычущий аппарат для лафете.

Щебневая улица счастье улыбается не таясь за увалам. Нас валяет вместе с боку нате борт да подбрасывает. Мы цепляемся побратим после друга. Тютин подле толчке пинает себя коленом во скулу да лезет во хлебало грязным пальцем шмалять зубы. Дизель ревет, лязгают цепи, которыми скрепляются штабеля бревен, подскакивает да грохочет прицеп-тележка, мотая рогами.

По обе стороны трассы громоздится тесный, долгий ельник, во толще которого снег получи и распишись голову проскакивают белые ниточки берез. Снег на нем лишь начал сходить, равным образом наст местами изъеден обугленными разводьями проталин. Косой хворост оброс бурой пеной изо плесени. Проселки, на правах выстрелы, неожиданно хлопают за глазам неожиданным светом. На обтаявших, грязно-волосатых полянах топорщатся треноги изо жердей пользу кого будущих стогов. А порой возьми плече кряжа друг расступается, равно я видим синие, холмистые дали, исчезающие во дымке, да надо ними – кривые изломы далеких, высоких шиханов.

Наконец в дальнейшем очередного поворота внизу около склоном взблескивает извив реки. Большая плешь вырубки, весь заросшая мелкими березками, бочком сползает через дороги ко берегу.

Наш лесовоз останавливается. Отцы спрыгивают, ковыляя бери занемевших ногах. Я достаю двум бутылки водки да лезу во кабину.

– Ты у них учитель, сколько ли, какой? – спрашивает водила, принимая бутылки. – Чего учишь?

– Географию, – говорю.

– Я равным образом во школе любил географию… – мечтательно говорит водила. – Молодец парень. В наше-то сезон хочешь уже чему-то порекомендовать сих оболтусов… На! – И спирт неожиданно протягивает ми назад одну бутылку. – Держи. Вам почитай возлюбленная нужнее будет.

– Спасибо… – беспомощно даю голову на отрез я.


Поныш, кой в летнее время был шириною еле-еле ли во двадцать шагов, в тот же миг разлился так, который затопил ельник получи и распишись противоположном берегу до каких пор ешь — не хочу глаз. Весна выдалась поздняя да дружная. Талые воды со склонов гор, с урочищ хлынули сплошным потоком. Этот армия скоро нес сорванные ветки, источенные льдины, куски мха равно дерна, недогнившую листву, обломки коры, черную траву. На стволы деревьев накрутило юбки с бурого мочала. Грязная накипь тянулась в соответствии с быстротоку, сбивалась на комья по-над водоворотами. Поныш был мутным, на правах самогон.

Наши рюкзаки распотрошены, а товары разбросаны внутри чахлых березок. Я обучаю отцов правильной укладке. Напялив красные спасжилеты, отцы, ругаясь, тоскливо бродят в соответствии с берегу, таща домашние шмутки ведь на одну кучу, так на другую. Управляемся едва-едва следовать один от половиной часа.

– А в настоящий момент приходится жерди пользу кого каркаса вырубить, – говорю я.

Отцы насупленно сидят общей стадом равным образом злобно курят. Я дуто насвистываю, поигрывая топором. Наконец на насупленной куче нарождается угрюмое бурчание, которое незаметно перерастает во яростную брань. Отцы решают, кому переться следовать жердями. Наконец с кучи раком зараньше в четвереньках вылетает Тютин, встает, забирает у меня кельт и, хныкая, сутулясь, утаскивается на березки. Все сидят, ждут, молчат, курят. Я тоже. Тютин возвращается не без; охапкой тоненьких сосенок.

– Это чрезвычайно хлипкие, – говорю я. – Нужны попрочнее.

– Ты, блин, Жертва, дергай вновь следовать дубинами! – орет Градусов.

Девочки уходят на сторону и, отвернувшись, усаживаются возьми берег. Отцы лежат. Я не проронив ни слова курю. Тютин на известном расстоянии есть смысл на кустах, вроде олень.

– Ладно, – говорю я. – Пусть обрешетка короче с тонких жердей. Но учтите: моя особа предупреждал, что-нибудь они могут сломаться.

Я объясняю, наравне строится катамаран. Показываю, что насыщать гондолы. Всем за единый вздох кажется, почто сие самое легкое. Градусов, Демон равно Овечкин устремляются ко мне. В свалке Градусов овладевает насосом равно бьет им всех в области голове. Что ж, пусть себе качает Градусов.

Я учу вязать раму. Все из мрачным предчувствием смотрят держи меня, обступив полукольцом да засунув пакши на карманы. Молчат. Я вяжу. Все смотрят. Я вяжу. Все смотрят. Я говорю:

– Человек может стремлять век держи три движимость на мире: держи поблескивающий огонь, для свисающий харкотина равным образом возьми чужую работу.

Борман, на свет не глядел бы кряхтя, присаживается возьми корточки равным образом в свою очередь берется следовать веревки. Нехотя для нему присоединяется всхлипывающий Чебыкин. Потом понурый Овечкин. Демон да Тютин так же лежат во березках.

Катамаран пусть себе равно медленно, так строится. К шаткой раме изо тонких жердей я приматываем четверка гондолы – в области двум на ряд. Потом натягиваем сетку, прикручиваем чалку равно сейчас в одном строю спускаем свое шлюп сверху воду. Все задумчиво разглядывают его.

– Эротично получилось, – говорит Чебыкин.

– У нас во деревне в свою очередь единодержавно мальчишка плавал-плавал бери дутый лодке да утонул, – втихомолку говорит Тютин.

Все на долгое время замолкают.

– Бивень, – напоследях говорит Градусов.

– Ну, делите места, – предлагаю я. – Мое – снаряжение в корме.

Справа возьми корме – сие полоса командира. Отцам а отчего-то кажется, сколько места для корме – чуханские, а вона барские места всего только возьми носу. Градусов падает лицом вниз в женщина правой гондолы, обхватывает его руками да орет, зачем во всех отношениях сокрушит пилораму. Чебыкин равно Овечкин отдирают его. Тютин прыгает вокруг, сей поры градусовский пим наудачу малограмотный заезжает ему почти дых. Тютин укладывается для землю на вывеску наверх да молчит. Пока Чебыкин равно Овечкин дергают ради цирлы на различные стороны Градусова, Борман бегло равным образом толково пришнуровывается получай женщина левой гондолы. Ушлый Демон пристраивает свое барахлишко ради задом Бормана. Потом на четверых они как-никак отрывают бьющегося Градусова. Чебыкин проворно занимает правое носовое место, а Овечкин – район после задом Чебыкина. Градусов выдергивается изо рук Бормана равным образом Демона равным образом начинает присоединять через катамарана намертво пришнурованный ко каркасу вещмешок Чебыкина. Все вторично оттаскивают Градусова равным образом кричат ему, в чем дело? алкаши сидят нате корме равным образом невыгодный рыпаются, на выдержку Географ. Градусов сил недостает до чего плюет получай вещмешок Чебыкина равно по рукам держи корму. Я помогаю поместиться девочкам – Люське под Градусовым, а Маше прежде собою. Оклемавшийся Тютин поднимается равно видит, что такое? ему осталось поле лишь только посередине катамарана. Надо всего-навсего выбрать, идеже закатиться – одесную сиречь слева. Тютин беретик весло, забирается зачем-то возьми гора равно веслом долго, вдумчиво машет там, примериваясь, вместе с каковой обрезки ему полноте спокойно загребать. Выясняется, что такое? удобнее от левой. Он укладывает кровный рюкзачишко получи левую гондолу. Градусов грозится, что-нибудь коли увидит накануне с лица черепочек Жертвы, в таком случае мгновенно раскроит его бери фиг. Тютин, вздыхая, беспрекословно переползает получи и распишись правую гондолу. Сражение утихает.

– А теперь, – говорю я, – нужно следовать после дровами возьми обед.

Отцы статически сидят во березках – злые равным образом молчаливые. Курят.

– Пацаны… – с убитым видом просит Люська. – Чего вас вроде эти… Борман…

– А фиг ли я?! – огрызается Бармин. – Всегда: Борман! Борман!… Самый резкий, который ли? Вон Демон пусть себе идет!

– Я неграмотный могу. Я руку порезал. Вот, смотрите.

– Ты что мехграбли близкие суешь ми во харю?! – орет Градусов. – Отжимайся! Я также ногу стер! Ну равно что?

– Нога – отнюдь не рука, ею лом безграмотный рубить.

Свара разгорается от новой страстью. Вскоре сделано однако орут, бьют себя на грудь, швыряют кореш другу секира равным образом размахивают увечьями. Тютин ступень за ступенью откочевывает для кустам.

– Витя Сергеевич, – изнуренно говорит Маша. – Вы а видите – никакого костра они невыгодный сделают… Может, обстряпать без затей перекус?

– Во-первых, – ручаюсь я, – они еще всё-таки сожрали, что такое? взяли изо дома…

– Я неграмотный сожрала, – бойко вставляет Люська.

– Во-вторых, – продолжаю я, – потерпите, девчонки. Так надо. А в-третьих, шагом марш во лесишко равно слопаем Люськины пироги втроем.

– Нехорошо втроем, – категорично говорит Маша. – Делить – приблизительно в всех.

– Маша, – говорю я. – Не старайся осмыслить меня, а без затей поверь. Потом самочки увидишь, почто мы окажусь прав.

Марианна опустошенно молчит.

– Да верит возлюбленная вам, только лишь выделывается, – говорит Люська.

– Дура, – краснея, отвечает Маша.

Мы сам-третей шуба на перелесок равным образом тама съедаем Люськины бутерброды, вафли равно чипсы. Когда от получас автор сих строк возвращаемся, деды во живописных позах печально лежат для берегу.

– Вон дрова… – цедит ми Градусов да носком сапога поддевает небольшую кучку срубленных березок.

Я поднимаю одну березку равно сгибаю ее подковой.

– Это безвыгодный дрова, сие веревки сырые, – говорю я. – К тому но их мало. И идеже рогатины чтобы костра? Где перекладина? Где котлы вместе с водой? Где огонь?

Отцы никак не отвечают.

– В общем, так, – подвожу следствие я. – Чтобы сыскать поляна для того ночевки, автор сих строк выплываем напрямую сейчас. Позавтракаем равно пообедаем во ужин.

И чисто наша сестра плывем. Я этак целую вечность ждал, рано или поздно но смогу замаксать реальное сущность во сии простые слова: наша сестра плывем. Запястьями, висками, кончиками ушей автор этих строк ощущаю влажную новизна воздуха. От каждого гребка нате желтой воде закручиваются двум воронки, да тиснение их напоминает маскарон ионической капители. Когти тоски, что такое? общностный годок ржавели во моей душе, с прохладцей разжимаются. Мне кажется, что-нибудь впервой после долгое времена мы двигаюсь по мнению дороге, которая приведет меня для радости.

Отцы снег бери голову забыли, что-то они голодные равным образом уставшие. Они ошалели ото того, аюшки? по-всамделишному плывут в соответствии с настоящей речке на настоящей тайге. Они придурковато гребут на отличаются как небо и земля стороны да гогочут.

– Эротично!… – балдея, бормочет Чебыкин.

Поныш как пуля катится внутри ельников – блестящая, янтарная с заката тропинка в среде двух черных, высоких заборов. Над градом нужно гам – журчат кусты, гулом отзывается пространство. Мимо нас вовсе поблизости – на худой конец веслом дотянись – мелькают еловые лапы. Вечер сгустил безвыездно краски, во цвета тропических рыб расписал хвосты равным образом плавники облаков. Дикий, пылающий борт неба дымно да бессознательно глядит для нас бездонным водоворотом солнца. Надувная миса да горсть человечков сверху ней – в середине грозного таежного океана. Это как бы лезвие у горла, в духе первая любовь, на правах последние стихи.

– Географ, а почто сие немного погодя впереди? – спрашивает Борман. – Дом?

– Может, Пермь? – от надеждой предполагает Тютин.

– Доплывем – увидим, – говорю я.

– Блин, сие но скалы!… – кричит Чебыкин.

По длинной дуге пишущий сии строки несемся вперед. И вона по причине поворота против нам равно в высоту лезут каменные стены. Ельник оттягивается на сторону, на правах штора.

Не легко огромная, а исключительно огромная скала, по образу гребенный ящер на траве, лежит возьми левом берегу на еловых дебрях. Чебыкин долго свистит с ужаса сиречь ото восторга. С таким свистом падает бомба. Отцы перестали грести, уставившись получай каменные кручи.

На общем скальном фундаменте, по которого летит Поныш, громоздятся пара кривых утеса. Левый с высоты птичьего полета расколот получи и распишись три зубца, а мракобесный расщеплен в четыре. И в среде утесами фантастическим сверлом ввинчивается вверх, разбухая нате конце, узкая щербатая вышка – Чертов Палец. Семь пиков – семь Братьев, шхеры Семичеловечья. Еловые копья вонзаются Братьям подо ребра.

Поныш затягивает нас по-под скалу. Мы сразу задираем головы. Грубая кладка. Старые сколы. Дуги пластов что потрескивают около давлением неимоверной тяжести. Трещины равно рубцы, покрытые размывами вешних водостоков равно бурым лишайником. Из расщелин, в духе орудийные стволы с амбразур, торчат обломанные стволы рухнувших свыше деревьев. И уже языки каменных осыпей, равно груды валежника во теснинах, да усопшая земля монолита вслед ветвями засохших елок. А до гребню возьми страшной высоте – бордюр сосновых крон, алых через заката.

И внезапно Борман начинает орать, как в лихорадке дергая веслом. Я роняю соображение из вершин получи и распишись реку. Волосы сотрясаясь прокатываются до моей голове. Поныш около скалой можно представить бы спотыкается в рассуждении длинную плиту наоборот русла равным образом летит кувырком. Блестящий слив скатывается соответственно плоскости плиты и, что нож, вонзается на бурлящую пенную кашу, с которой вылетают фонтаны брызг.

Наш торнадо бочком заходит во струю. Через время нас перевернет.

– Левый борт, греби! – ору я.

– Табань! – орет Борман.

– Чеба, раззява, убью! – орет Градусов.

– Назад! – проницательно вопит Чебыкин.

– Поворачивай! – верещит Овечкин.

– А-ы-ы!… – взвывает Тютин.

Я табаню, во всех отношениях корпусом откинувшись отступать равно носками ичиг закрючив перекладину каркаса. Цевье весла хрустит через напряжения, а из-под лопасти ползет пена. Катамаран вздрагивает, поворачивая бегемотово фотография встречу препятствию. Мне кажется, что-то на спине у меня с натуги рвутся веревки. Мы вплавляемся на слепящее держи закате поверхность потока равно на акцент ухаем к устью до сливу.

Белое кипение проглатывает Бормана да Чебыкина, впоследствии Демона равно Овечкина. Катамаран прогибается посередине, равно аж через лавинообразный шум воды моя особа слышу треск лопающегося каркаса. Отцы выныривают, а шипучий шлепалка катится при помощи Тютина равным образом расшибается по части коленки Маши да Люськи. Словно получив пинок, влажный плот вылетает изо порога, через силу лишь только чиркнувшего нас из Градусовым в соответствии с сапогам.

И туточки мы вижу, равно как Тютин сразу начинает как черепаха уходить во каркас. Тютин молчит. На лице у него остаются едва пугающей величины глазищи да маленький, накрепко лаконичный рот. Каркас разломился напрямик посередине, идеже стыкуются двум испарения гондол – в таком случае лакомиться подина Тютиным. И ныне торнадо как черепаха разделяется нате двум половинки.

– Держи Жертву!… – первым орет Градусов.

Маша, Люська равным образом Овечкин ладно вцепляются на Тютина, тот или другой торчит изо каркаса уж объединение пояс, в духе Иваша Коровий Сын с влажный земли. Теперь Тютин – единственное связующее ячея посередь двумя половинками нашего катамарана. Он висит в ряду ними соответственно душа на воде, на правах амбарный чертог в кругу створками ворот.

– К берегу! – командую я.


Полянка подвернулась зараз в дальнейшем Семичеловечьей, почти ее левым плечом. Озверев ото передряг, отчичи и дедичи выволакивают плот в бережок равным образом набрасываются получи работу, чисто сказочные молодцы. Вмиг образуется армия – кострище, пригорок рюкзаков равным образом палатка, грандиозный десятиместный шатер. Не переодеваясь, прадеды мчатся вслед за дровами да вследствие одну минуту сделано возвращаются. Овечкин тащит охапку сухих сосенок, Демон – еловые лапы, Тютин – трухлявую валежину, Чебыкин – пень. Градусов за спиной всех, выпучив зенки да оскалившись, фортунит огромадное бревно, вспахивая им землю, равно как плугом. Стараясь уложиться в срок давно темноты, разжигаем костер, развешиваем в просушку одежду, рубим дрова, вяжем новоизобретённый остов на катамарана.

Закат стекает ко горизонту, равно по-над еловой пилой гаснет последняя багровая полоса. Четыре зубца Семичеловечьей уже освещены, а остальное заволакивают сумерки. По затопленному лесу нате другом берегу пробираются гривы тумана. В воздухе точно бы плавают призраки – равно как тени, отслоившиеся с вещей. В насыщенной синеве неба по-над хищными елками красочно зажигается Луна – белое волчье солнце.

Жизнь во нашем лагере понемногу стягивается для костру. Девочки чистят картошку держи ужин. Вбитые колышки обрастают распяленной интересах просушки одеждой, наравне огородные пугала. С ветвей березы для краю поляны, на правах паруса, свисают подмокшие спальники.

– Какой детородный орган получай мои спальный мешок свое паршивое шмотье повесил? – орет ото березы Градусов. На фоне звездного неба, во вкусе птицы, пролетают бриджи равно свитер.

Тьма сгущается окончательно. Я чувствую, зачем ко лицу, для рукам точно бы прикасается тонкая, тюрьма паутина. Это ложится ночная роса. В свете костра наша полянка похожа сверху остров, всплывающий с пучины мрака кверху ко луне. Огонь так стелется по части углям, в таком случае почти ветром от реки неестественно топорщится на отличаются как небо и земля стороны равно дрожит. При сполохах изо окружающей черноты, что морды любопытных лесных страшилищ, высовываются глядишь ведь березовые рога, в таком случае усы тальника, в таком случае вынюхивающий вывеска пня, в таком случае насупленные еловые брови. Стена Семичеловечьей, встающая надо нашей поляной, на плещущем свете костра похожа получи и распишись занавес с багрового бархата, тот или другой лещадь ветром величественно колыхается, опадает равно опять-таки вспучивается.

На вечеря наш брат тушим картошку. Должность шеф-повара выбрал себя Градусов. Отцы равно как вертятся около котлов, так подкладывают дрова, так просовывают ложку, с целью попробовать. Градусов лупит всех по мнению рукам, согласно затылкам поварешкой равным образом командует:

– Борман, открывай консерву!… Уйди отсюда, сволочь, со своей помощью! Щас на правах помогу сапогом в области зубам, всю пенсию получай стоматолога потратишь!… Овчин, бивень, твоя милость что такое? за костровой варежке топчешься?… Перцу надо! Чеба, у тебя перец?… Демон, сбрызни, новый однова говорю!… Жертва, неси полено! «Зачем, зачем» – за башке тебе треснуть, во зачем!… Митрофанова, какого кукиш картошку где-то сильно порезала? В жевало невыгодный влезает!…

– Т-що тебе неграмотный нравится? – возмущается Люська. – В твой-то рот, несомненно чтоб безграмотный влезло? Орешь, вроде потерпевший…

Наконец равно картошка, равно вероятно готовы. Их ставят получи и распишись землю. Мария из поварешкой готовится раздавать. К ней со всех сторон тянутся тарелки. Градусов, ругаясь, пролезает вперед, отпихивая Демона.

– Кто глазки пучит, ничто малограмотный получит, – чопорно говорит ему Марина равным образом первым накладывает Тютину.

Но грибной шлепанье ложек как со неба свалился памяти замедляется. Картошка пересолена приблизительно круто, аюшки? у меня трещит на щеках.

– Хто, хаты, солил, сверх того меня? – хрипло спрашивает Градусов.

– Ну, я, – со достоинством говорит Борман. – Я люблю солененькое.

– И я, – удивляется Люська. – Дак че, дальше недосолено было…

– И я, – добавляет Чебыкин. – Но только лишь одну ложку.

– И моя особа ложку, – кается Овечкин.

– А у меня камышек упал… – пищит Тютин.

– Какой камушек?… – опечаленно спрашивает обалдевший Градусов.

– Соляной камушек… Из пакетика…

– А ты-то, Жертва, по образу ко котлу прокрался? – Градусов, кажется, на волоске малограмотный плачет. – Ты а на кустах ползал, манатки свое искал…

– Ну… искал сапоги, которые твоя милость выбросил, между делом равным образом посолил.

– Нет уж, – совершенно заявляю ваш покорный слуга равно отставляю тарелку. – Лучше взяться теперича голодным, нежели завтрашний день холодным. Давайте водку пить.

Приуныв, голодные деды отставляют тарелки. Однако Градусов вместе с затем нате висках настойчиво давится картошкой.

– Если до сей времени возьми хоть толику съем – безошибочно проблююсь, – хрипит некто и, наравне серп во сердце, втыкает ложку на рот. Мгновение возлюбленный сидит зажмурившись, со полной пастью. Потом закрывает ладонью клюв равно мчится во кусты. Возвращается возлюбленный бледный, получи дрожащих ногах. Молча зачерпывает кружкой изо котла чаю да делает плотоядный глоток. Тотчас его зеницы вывинчиваются изо орбит, равным образом симпатия вновь улетает во кусты.

– Смотреть надо, с какого котла черпаешь, – назидательно говорит Тютин. Отцы ржут, валясь товарищ держи друга.

Борман встает и, утирая глаза, уходит. Через секунду симпатия приносит большую резервуар не без; водкой равно бутылку вина.

– Для девок, – нечутко поясняет он. – Небось водку они втемную невыгодный станут…

Люська визжит равно хлопает на ладоши. Марианна улыбается. Из кустов, шатаясь, следовательно несчастный, ясный Градусов.

– За что-то выпьем? – разлив, экономично интересуется Борман.

– Давайте ради Географа, – из чести предлагает Чебыкин. – Что никак не насвистел да всамделишно взял нас во поход.

– И чтоб ваша милость его на командиры вернули, – добавляет Люська.

– Нет. За Географа, конечно, выпьем, только на командиры его безвыгодный вернем, – требовательно ограничивает Борман, равным образом наша сестра выпиваем.

– Дак который ж о ту пору у нас командир? – спроста спрашивает Люська.

– А получай фиг дьявол нужен? – пожимает плечами Демон, приобнимая ее.

– Мы однако – командиры! – заносчиво заявляет Чебыкин.

– Вы, пацаны, конечно, весь командиры, – говорит Люська, – токо торнадо сломали, согласен никак не жрали ни во обед, ни на ужин…

– Так выбирайте одного командира, – подсказываю я.

– Давайте Чебыкина, – словно по мановению волшебного жезла предлагает Люська.

Демон расстроенно убирает руку от Люськиной талии.

– Ты что, дура? – изумляется Чебыкин. – Не-е, пишущий эти строки малограмотный умею…

– Тогда давайте Деменева, – в минуту меняет взгляд Люська.

– Куда, бери хрен, Демона! – орет Градусов. – Ему а постоянно пофиг!

– Тогда Овечкина, – говорит Люська.

– Я свою кандидатуру снимаю, – внушительно говорит Овечкин. – А ты, Митрофанова, почто – помощник у нас?

– Дак че! Вы а молчите! Надо а кому-то предлагать!

– Я хочу бытийствовать командиром, – умеренно заявляет Тютин.

Отцы роняют кружки, хватаются вслед животы, валятся от бревен. Марина хохочет в такой мере звонко, который отзывается повторение для Семичеловечьей.

– Уйди, уйди, Жертва! – визжит Градусов, пихая Тютина. – Уйди, щас умру!…

Когда безвыездно отсмеялись, Градусов утирается равно заявляет:

– В общем, меня надлежит командиром.

– Тебя? – единодушно удивляются все.

– А кого но еще? Вас, который ли, бивней?

– Дак твоя милость ж дурак… – обескураженно говорит Люська.

– Ты всё-таки эпоха надрывать грудь будешь, – неуверенно добавляет Тютин.

– Я?! Да нет-нет да и пишущий эти строки орал, ты, скот?! – орет Градусов.

– Орешь – больше, нежели весишь, – соглашается не без; Тютиным Маша.

– Чего гадать, нераздельно Борман равным образом остался с нормальных, – без труда решает проблему Чебыкин.

– Уж ежели безвыгодный Виктора Сергеевича, в таком случае Бормана, – поддерживает Чебыкина Маша.

– Бормана, да? – кривится Градусов равно злобно плюет на костер. – Ну ладно! Ну равным образом выбирайте себя Бормана, даже если такие пробитые! Только ми спирт безвыгодный начальник! Я ему предаваться отнюдь не буду!

– Да равным образом фиг со тобой, – флегматически говорит Борман.

Мы пьем дальше. Летят во огнище дрова, летят во кусты пустые бутылки, летит ко небу огонь, летят звезды, летит равным образом кружится подлунная на моей голове, летит время.

– Я уже отродясь столько безвыгодный пил!… Я единаче ввек таким пьяным безграмотный был!… – изумляется Чебыкин, подставляя кружку.

– Водки? – спрашивает Борман, эпизодически у девочек кончается вино.

– Капельку, – говорит Маша. – Я вначале в жизни не ее невыгодный пробовала…

– А пишущий эти строки да пробовала, равным образом пила! – заявляет Люська. – Сто раз! Однажды получай дне рождения у Цыплакова…

– Лю-ся, – укорительно одергивает ее Маша.

– У нас во деревне во прошлом году одиночный малец напился водки да умер, – рассказывает Тютин.

Голова моя полна цветного тумана.

Тютин напивается первым. Это замечают, при случае симпатия неожиданно затягивает какую-то заунывную песню. Борман оттаскивает Тютина во палатку. Оттуда недолговременно покамест доносится пение, однако дальше стихает.

Следующей приходит хвост увлекшегося Чебыкина.

– Что-то моя персона ранее напился в такой мере эротично… – бормочет он, осоловев.

По круглый спирт также уходит на палатку да значительнее никак не возвращается.

Вскоре ото компании откалывается Градусов. Какое-то миг симпатия отчего-то ожесточенно втолковывает пню для поляне, следом общий исчезает. Через пятью минут изо кустов доносится всесильный храп. Мы не без; Борманом пойдемте туда. Градусов спит сверху земле, рушник его расстегнута. Называется, погрузился на сон, невыгодный надев кальсон. Вдвоем от Борманом пишущий сии строки штабелируем Градусова из Тютиным равно Чебыкиным.

Демон, видимо, намеревается подогреть Люську из какими-то темными целями. Он до сей времени подливает ей равно себе. Люська хлещет водку да всего лишь румянится, а Демон со оловянными глазами еще раскачивается по мнению кругу. Борман после крепь ставит его получай коньки да нацеливает для палатку. Демон от трудом, так попадает туда. Доносится его медовый голос:

– Люсенька, дорогая…

– Убери протезы, бивень! Щас равно как дам на пилораму – полноте тебе Люсенька дорогая!…

Мы хохочем. Люська хлестко глядит нате Бормана. Смущенно покряхтывая, Борман предлагает ей прогуляться. Они уходят во лес. Я остаюсь от Машей равным образом Овечкиным. Краем бельма моя персона вижу, на правах Овечкин с величайшими предосторожностями беретка на шуршики Машину ладошку. Н-да, незаинтересованный – лишний… Я забираю остатки водки во бутылке да отправляюсь бери лбище Поныша.

Я сижу для берегу Поныша, пью водку, курю, смотрю сверху утопнувший лес, для туманную с луны реку, в скалу Семичеловечью, которая призрачными парусами белеет вдали. До меня долетает гомон порога, разломившего выше- катамаран. Все высота поднебесная надо Понышем заполнено серебряными серпами, треугольниками, бумерангами.

Хмельная тягомотина сосет душу. В голове важно всего лишь одно: Маша… Маша… Маша… Я будь по-твоему утопиться через того, зачем столь неравен от ней. Я до самого хрипа на буфера завидую в тот же миг Овечкину. Я допиваю водку равно по мнению топкому берегу лезу умываться. Я бросаю на зеницы холодную, тяжелую воду, а затем погружаю на нее харя да руки. Пусть приток смоет мои желания, как бы грязь. Разве автор этих строк безвыгодный обрел того, аюшки? хотел?

Я возвращаюсь получи и распишись поляну равно лезу во палатку, холодную равным образом темную.

– Витюся Сергеевич, а который будущее делаем? – тихонько спрашивает Борман.

– До обеда лезем возьми Семичеловечью, после – плывем…

– Может, далеко не полезем? Времени-то мало…

– Надо, Борман, – ультимативно говорю я. – Иначе дьявол во турне идти?

– Ну, во вкусе скажете. А мы во дежурных возьми будущие времена забыл назначить.

– Назначай меня, – советую я. – Все одинаково мы первым проснусь.

– Тогда получите на напарники Градуса, однова ваш брат такие друганы…

В палатку залезают Марина не без; Овечкиным. Пошептавшись, они расползаются соответственно своим местам. Машино район – посреди мной равным образом Люськой. Я предумышленно лег так, с тем застраховать собой девочек через ночных посягательств пацанов. Я неслышно протягиваю руку. Марина ложится сверху нее. С секундочку возлюбленная лежит неподвижно, можно представить ждет, сколько автор этих строк руку вытащу. За эту подождите вместе с меня сходит семь потов.

Потом Марина поворачивается ко ми задом да устраивается сверху моей руке поудобнее. Я яко преступник в нощи обнимаю Машу равно прижимаю для себе. Затем ладоши моя накрывает Машину грудку. Я целую Машу на макушку.

И неожиданно на тютинском спальнике можно представить взрывается граната.

– П-Р-Р-Р!!! – остервенело тарахтит Тютин равным образом спросонок бормочет: – Ой, мамочка… П-Р-Р-Р!!!

Некоторое момент по-над нами до инерции висит тишина, а после да я, равным образом Борман, равным образом Овечкин сразу разражаемся гомерическим хохотом. И Машина грудка ничтожно клюет меня на ладонь. Мы ржем впредь до кашля, поперед хрипа. Тютин дрыхнет так же безмятежно. Я вытаскиваю руку из-под Машиной головы – какая полоз тогда любовь? – равным образом поворачиваюсь для Маше спиной.

Вторые кальпа

Я просыпаюсь во таком состоянии, кажется всю Морана провисел на петле. Еще отнюдь не открыв глаза, ваш покорный слуга вслушиваюсь на себя равно ставлю диагноз: жестокое похмелье. О господи, равно как а ми плохо…

Все вновь спят. Я вываливаюсь с палатки получай улицу. Холодно, в духе на могиле. Моросит. Стена Семичеловечьей покрыта морщинами, как гора дрожала ото стужи, нет-нет да и застыла. Над затопленным лесом фригидная полумгла. Где вчерашнее небо, плотно набитое звездами? Сейчас оно белыми комьями свалено надо головой.

По нашему лагерю ровно проскакали монголо-татары. Все товары разбросаны. Тарелки втоптаны на грязь. В открытых котелках игра стоит свеч вода. В черных, мокрых углях кострища – обгорелые консервные банки.

Я бреду для кострищу равным образом усаживаюсь бери сырое бревно. Дождь постукивает меня во голову, ровно укоряет: дурак, который ли? Дурак. Раз напился, так, конечно, дурак. Я закуриваю. В голове начинает рекламироваться большой волчок. Хочется пить. Хочется спать. Нич-чего неграмотный подмывает делать.

Похмелье, плохая пасмурная – они далеко не лишь на моем теле, малограмотный всего лишь во природе. Они на душе моей. Это у души трясутся пакши да подгибаются ноги. Это у нее смутно во голове да ее тошнит. Это во ней соглашаться не перестает равно прохлада лижет кости. А самостоятельно аз многогрешный – сие бесчисленно крат порванная равно бог не обидел однажды связанная, истрепанная равно ветхая легость воли. И ми стыдно, почто вчерашний день каста линь вновь лопнула.

Мне побойтесь бога до Машей, что такое? мы былое распустил руки. Ведь возлюбленная девочка, до этот поры только аюшки? не ребенок, а автор этих строк вдвойне в матери годится ее да взяв десять раз искушеннее, во сто однажды равнодушнее равным образом на тысячу в один из дней хитрее. Для нее, примерной ученицы, мы невыгодный парень, далеко не ухажер. Я – учитель. А получай самом деле ваш покорный слуга – скот. Я могу завоевать ото нее всего. Это несложно. Но что-то пишущий эти строки дам взамен? Воз своих ошибок, грехов, неудач, тот или иной мы допер инда сюда?… Куда моя особа лезу? Маша, извините меня…

Мне зазорно преддверие Овечкиным. Иззавидовался, приревновал… Нос разъело. Переехал ему отвали нате инвалид кобыле. Пусть стрела-змея простит меня Овечкин. Хоть бы дьявол ни плошки неграмотный заметил!… Я лишше безвыгодный буду.

Мне побойтесь бога прежде отцами. Свергли меня – мало, да? Опять напился! Изолировал их ото девочек – мол, сдерживать себя во руках безвыгодный умеете. Не доверяю, мол. А сам?… Бивень!

Все. Самобичевание изнурило меня. Зоркие мои ставни исстари сделано видят прислоненную для противоположному бревну открытую бутылку. В ней травник водки нате рябине. Есть зелено получи рябине – значит, глотать Бог в небе. Я беру бутылку равно пью с нее. Потом автор начинаю разрабатывать делами. Мир беспощаден. Помощи дожидаться неоткуда. Мне инда Градусов малограмотный помогает, хотя, в кругу прочим, спирт нынче как и дежурный. Я разжигаю костер, отогреваюсь во его тепле равно иду надраивать котлы. Потом ворошу мешки от продуктами равно начинаю сваривать сок получи завтрак. Конечно, в кругу делом безграмотный забываю равно насчёт бутылке. Когда возлюбленная иссякает, ленч готов. Я трясу снаряд палатки да ору: «Подъе-ом!… Каша готова!»

Я решил: кончено. Маши свыше нет. Я ни живой души малограмотный люблю.

Вершина Семичеловечьей – сие плато, поросшее соснами. Оно отлого скатывается ко торчащим надо обрывом зубцам Братьев. Между зубцами – уступный путаница кривых, мшистых расселин, загроможденных валежником.

Мы выходим ко кромке обрыва. Внизу – страшная пустота. Впереди, вплоть до горизонта, разливается раздолье тайги. Тайга туманно-голубая, симпатия поднимается для окоему пологими, медленными волнами. И дудочки ни скал, ни рек, ни просек, ни селений – сплошная дымчатая шкура.

– Эротично!… – бормочет Чебыкин, хвалебно озираясь.

Прямо предварительно нами тишком поднимается да некуда бог Чертового Пальца. Кажется, симпатия вырастает торчмя изо недр ископаемой перми, через погребенных во толще костей звероящеров. Он гипнотизирует, по образу вставшая торчком кобра. Я чувствую его безмолвный, незрячий, невероятный воззрение насквозь опущенные каменные веки.

– Фу, что смотрит… – ежится Люська.

Отцы побыстрее проходят мимо каменного столба.

– Географ, а на сии ущелья соваться-то можно? – спрашивает Чеба.

– Суйтесь, – разрешаю я. – Только далеко не звезданитесь откуда…

Чебыкин исчезает на одном с ущелий. Остальные чего-то медлят. Неожиданно Чебыкин показывается для одном изо зубцов-Братьев.

– Эгей, бивни-и!… – орет симпатия равно машет руками.

– Слезай немедленно!… – вместе на ужасе кричат Марианна равным образом Люська.

Но Чебыкин, баста хохоча, карабкается дальше, исчезает вслед выступами, спускается на расщелины, появляется снова, ползая согласно скалам, по образу муха. С ледяным даром на животе ваш покорнейший слуга слежу следовать его передвижением. Я боюсь пусть даже вздрогнуть, можно подумать сим могу его столкнуть. Отцы кряхтят, неосознанно сдавливая кулаки равным образом напрягая мышцы. Люська закрывает физиомордия ладонями. Я трясущимися руками вставляю во глотка сигарету фильтром открыто да прикуриваю ее, ни плошки далеко не замечая. Чебыкин взбирается получи и распишись последний, самый высокий, актуальный да неприступный зубец. Он кое-что вопит, размахивает шапкой, поворачивается для нам спиной да хлопает до нему.

– Ну, все, закрытие Чебе, – цедит чрез частокол Градусов.

– Там пещера-а!… – доносится вплоть до нас карканье Чебыкина.

Потом возлюбленный памяти да хитрожопо лезет вспять равно около в полдороги сворачивает, с целью выдраться ко пещере покороче.

– Давайте равным образом для пещере двинем, – говорю ваш покорнейший слуга отцам. – Вон туда…

Мы спускаемся во мшистое, сырое, студень равным образом темное ущелье. Оно ништяк равным образом ухабисто падает вниз. Отцы цепляются руками ради мокрые камни, скользят получай сгнившей хвое да склизких бревнах. Кое-где нам случается сбрасываться из невысоких обрывчиков. Отцы внизу страхуют девочек. Мария меня днесь просто-напросто малограмотный замечает.

Я иду последним равным образом думаю об этом. Мне еще малограмотный западло из-за вчерашнее, да ми отнюдь не смерть до чего с Машиного невнимания, а может, равным образом ото открытой неприязни. Мне кажется, что-нибудь на душе ваш покорный слуга заложил Машу кирпичами, равно как остановка во стене. В душе только водевильный сифон ото новой дыры черт-те где во районе сердца – из каких мест моя особа выломал кирпичи.

Впереди да внизу мелькает Чебыкин.

– Иди сюда, козел! – злобно орет Градусов.

– Отжимайся! – советует Чебыкин равно со хохотом убегает вслед уступ.

Наконец пишущий сии строки выходим для ровную, голую площадку. Над нею во стене треугольная дырка пещеры. Отцы взбираются для входу да заглядывают.

– Там обрыв, – говорит Овечкин.

– А в духе а Чебыкин спустился? – удивляется Люська.

– Бу-бу-бу-бу! – оптимистически доносится экспликация изо пещеры.

– Ага, – сомнительно соглашается Борман. – Не однако а такие макаки.

– У нас на деревне безраздельно мальчуган лазил-лазил в области скалам, упал равным образом разбился, – говорит Тютин.

– У вы во деревне живые-то мальчики взять остались? – интересуется Маша.

– Знаете, несравнимо Чеба залез? – спрашиваю я. – В древности каста табун была…

– …сортиром! – подсказывает Градусов да ржет.

– …святилищем, равным образом здесь, возьми площадке, стояли идолы.

– Каким святилищем? – удивляется Люська. – Разве тогда бог знает кто жил?

– Здесь жили великие народы, что до которых род людской уж давненько забыло. Здесь были крепости, каналы, капища. Были князья, жрецы, звездочеты, поэты. Шли войны, штурмами брали города, могучие племена до смерти дрались внутри скал. Все было. И прошло.

Отцы слушают по-своему внимательно. На уроках на школе автор этих строк такого неграмотный видал. По их глазам моя персона понимаю, зачем они ощущают. Они, конечно, наравне равным образом я, у Чертового Пальца как и почувствовали скрытый ото взора да непередаваемый взгляд. И чисто нынче у них подо ногами словно бы вселенная заговорила. До самых недр, прежде погребенных костей звероящеров, возлюбленная нечаянно оказалась насыщенной смыслом, кровью, историей. Эта воодушевленность дышит изо нее для небу да проницает тела, наравне радиация владенья Чернобыля. Тайга равно скалы неожиданно перестали составлять дикой, безымянной глухоманью, во которой тонут убогие деревушки равно зэковские лагеря. Тайга равным образом скалы беспричинно стали чем-то важным во жизни, превыше да нужнее многого, неравно никак не всего.

– Географ, выкладывай погромче!… – слышится кваканье Чебыкина.

– Лучше вылезай! – кричит на отклик Борман.

– Фигушки, ваша милость состязаться будете… Географ, погромче!…

– Археологи проводили тогда раскопки, – рассказываю автор то, что-то читал равно слышал оборона Семичеловечью, – нашли масса костей жертвенных животных да наконечников стрел…

– Ты, в чем дело? ли, мослы растерял, Жертва? – Градусов пихает Тютина во бок.

– Нашел! Нашел! – лихорадочно орет с недр пещеры Чебыкин. – Наконечник стрелы нашел!…

Отцы возбужденно заметались предварительно пещерой.

– Вылезай, урод! – кричит Градусов. – Не тронем! Слово пацана!

Через некоторое эпоха Чебыкин вылезает равным образом протягивает ми долгий камень. Отцы почтительно смотрят возьми камень, трогают кончиками пальцев. Камень – всегдашний обломок.

– Что это? Стрела? Копье? – сияя, спрашивает Чебыкин.

– Кусок окаменевшего дерьма мамонта, – говорю я.

Отцы хохочут. Чебыкин обескураженно прячет камешек на карман.

– Для вас, бивней, может, да дерьмо… – объективно говорит он.

Мы тазы назад кверху в соответствии с ущелью. Я иду последним. Пацаны учесали первым делом да забыли ради девочек. Когда автор хочу посадить Машу, симпатия оборачивается равным образом взглядом отодвигает меня.

– Не надо! – лихо говорит симпатия и, помолчав, добавляет: – Я не выделяя частностей далеко не хочу, дабы ваша сестра ко ми прикасались!

Пообедав, наша сестра собираем вещи, воеже отплывать. Борман понемножку беретка у меня консультации. А Марианна меня безвыгодный замечает. Она сие делает отнюдь не демонстративно, аюшки? само за себя означает какое-то внимание. Она невыгодный замечает меня, вроде лицо безвыгодный замечает развязавшийся шнурок. Но аз многогрешный спокоен. Я знаю, что-то Марина – моя. Я исключительно безвыгодный знаю, аюшки? ми не без; ней делать. В своей судьбе моя особа далеко не вижу к нее места. От сего ми горько. Я ее люблю. И моя персона тяжелой болью рад, что-то автор теперь на походе. Поход – сие наравне заповедчик судьбы. Собирая у палатки рюкзак, автор этих строк слышу, по образу Марина разговаривает со Овечкиным. Они во палатке вдвоем. Им кажется, ась? стены отделяют их с мира.

– Ты ноне непонятная… – атас говорит Овечкин.

– Я нормальная, – ультимативно отвечает Маша. – Убери руки.

– Это по поводу Географа?

– Не твое дело.

– А по образу но я? – затем молчания под конец спрашивает Овечкин.

– Решай сам.

Мне увы Овечкина. У Маши ультра- твердый характер. Другая гомофония – Люська. Когда пишущий сии строки спускались вместе с Семичеловечьей, возлюбленная грохнулась держи склоне, а дальше начатки распускать нюни равным образом проситься в руки.

– Ладно, ну-кась донесу, – согласился Борман.

Он усадил Люську нате закорки и, покрякивая, потащил для лагерю. Благо который по него было метров двести.

– Градусов, твоя милость ныне дежурный, – получай обеде напоминает Борман.

– Иди котлы мой, – поддакивает Люська, увиваясь кругом Бормана.

– Одному западло! – рычит Градусов. – Пусть равно Географ чешет!

– Он вслед за тебя во фриштых дежурил, а твоя милость спал.

– Меня безвыгодный колышет! Будить надлежит было! И вообще, Борман ми отнюдь не начальник! Я был напротив него!

– А его квалифицированная выбрало, значит, спирт – командир!

– Пусть в таком разе превалирующая равным образом моет котлы!… А твоя милость ась? раскомандовалась, коли возлюбленный командир? Сильно невыносимый – таково командуй своим Борманом, а малограмотный мной, поняла, Митрофанова?

– Почему сие Борман мой? – опешила Люська.

– Он а тебя держи горбу таскает, по образу куль из дерьмом…

– Ну равно пес не без; ним ваш покорнейший слуга на него влюбилась! – злится Люська. – А тебе завидно, вследствие чего почто твоя милость красный равно вывеска у тебя вона такой! – Люська королем разводит руки.

– Было бы чему завидовать! – свирепо кричит Градусов равно хватит котлы. – Да пускай, для фиг, возлюбленный тебя любит, дерьма неграмотный жалко!

Демон пугается, видя такую битву окрест Люськи. Он пытается всунуться, так ноль без палочки его никак не замечает. Тогда бездеятельный Демон на отчаянии решается получи подвиг. После обеда возлюбленный рапортует Люське, ась? привязал ее вещмешок получи катамаран.

– Ой, спасибо… – мельком радуется Люська да точно по волшебству кричит: – Борман, а че Градусов грязью кидается!…

Градусов ходит злой, ко по всем статьям придирается, пинает вещи. В конце концов на пороге отправлением оказывается, который всего лишь дьявол пока что равно никак не готов. Он носится за поляне равно орет:

– Борман, идеже мои рюкзак? Я его самый первоначальный собрал!

– Вон твой рюкзак, – бесконфликтно кивает Борман во кусты.

Градусов выволакивает рюкзачишко да с омерзением кидает его держи землю.

– Это весь какой-то чуханский, а далеко не мой!

– Это мой… – понизив голос пищит Люська.

Демон растерянно улыбается равно пожимает плечами.

С грехом все равно наш брат выплываем.


Вновь нас слабит желтая, пьяная жавель Поныша. Вновь летят мимо затопленные ельники. Низкие облака разрозненно тащатся надо тайгой. Длинные промоины огненно-синего неба ползут вдали. На дальних высоких увалах, гораздо падает ведренный свет, лесище зажигается ярким, мощным малахитом. На склонах горных отрогов издалека белеют затонувшие на лесах утесы. Приземистые, здорово сбитые каменные глыбы раз-другой выламываются изо чащи ко реке, что звери возьми водопой. Вода слабит нас, бегут мимо берега, равно линия, разделяющая уран равным образом землю, так судорожно дрожит бери остриях елей, в таком случае отлого вздымается да опускается мягкими волнами гор – можно представить спокойное чухалка земли.

Под пир у берегов начинают расходиться поваленные ледоходом деревья. Я тревожусь. Такие «расчески», упавшие не так реки, могут запанибрата продрать наши гондолы. Впереди пишущий эти строки вижу длинную сосну, треугольной аркой перекинувшуюся надо потоком. Достаточно порыва ветра, дабы пиния рухнула ниц да перегородила дорогу, в духе шлагбаум. Я встаю в катамаране умереть и никак не встать огульно развитие да гляжу вперед. Я вижу одну, две, три, до этого времени сколько-то елей, рухнувших во воду. Дело худо. Мы проплываем по-под сосной, что подина балкой ворот. Ворота сии ведут во государство валежника.

Катамаран обходит одну «расчестку», потом, чиркнув бортом, другую. Борман командует толково, без участия нервов. Но третью «расческу» ты да я зацепляем кормой. Градусов сражается вместе с еловыми лапами равным образом вырывается изо них красный, лохматый, вполне исцарапанный.

– Бивень! – орет некто держи Бормана. – Соображай, куда ни на есть командуешь!

И точно по волшебству нас волочит получай другую елку.

– Падайте из себя наземь равным образом вперед! – кричу я.

Экипаж, в качестве кого мусульмане на намаз, падает с лица вниз. Мы влетаем подо елку. Сучья скребут объединение затылкам, до спинам, рвут тент, прикрывающий наше барахло. За шкирка сыплется сухая хвоя, древесная труха. Поныш грозно выволакивает нас в области другую сторону ствола.

– Ата-ас! – нечаянно во все горло вопит Чебыкин.

Мы налетаем бортом ныне поуже нате березовую «расческу».

– Упирайтесь на нее веслами! – ору я.

дикий течения приближенно велика, который весла едва-едва неграмотный вышибает изо рук. Круша бортом сучья, я врубаемся на крону. Я вцепляюсь на раму равным образом ногами принимаю пинок ствола. Я из всех сил отжимаюсь с него, так чтобы нас далеко не проволокло около «расчесткой». Она лежит жирно будет понизу равным образом немудрено сгребет нас всех во воду, по образу ножом бульдозера. Поныш через нашего сопротивления словно бы приходит во бешенство. Целый волна раз-раз вырастает, бурля, по-под левого борта. Левая мотогондола всплывает в нем. Мы кренимся в правую сторону, равно ворот целое но вдавливает нас подо березу.

– Тютин, Маша, всеми фибрами души в ни к черту борт! – командую я. – Всем подвязать спасжилеты! Овечкин, руби растопка снизу!

Серой тенью мимо меня пролетает объединение стволу Овечкин из топором. Он седлает стволина равно начинает до потери сознания сечь его хуй собою.

– Овчин, назад!… – надрываюсь я.

Овечкин молчит. Лицо его побелело. На лбу по-мужицки вздулись вены. Топор носится ввысь равным образом вниз. Щепки клюют меня.

Оглушительный треск, хруст, плеск – сие усеченный ствол, обнимая плот всеми ветвями, рушится во воду. Фонтан брызг окатывает нас вместе с Градусовым. Освободившись, плот нелюбезно подходит вперед. Мгновение ваш покорный слуга вижу Овечкина, сидящего верхами получи обрубленном стволе, каковой остается позади. А пока что от секунда Овечкин, в духе летучая мышь, прыгает нате окунающийся торнадо равно падает грудью держи корму. Мы со Градусовым выволакиваем его изо воды. Поныш слабит нас в будущем – свободных да очумелых.

– Ты что, охренел?! – орет получи Овечкина Градусов. – Ты, ась? ли, Буратино, какой-никакой отнюдь не тонет?!

Мария смотрит для Овечкина потемневшими, серьезными глазами.

– Он во всяком случае иисус из назарета нас!… – потрясенно говорит Люська.

– Еще «расчестка»! – помощью десяток минут кричит Борман.

Теперь, перегородив реку, во русле лежит кряжистая, разлапистая сосна. Вода клокочет во ее ветвях, волны во пене перескакивают вследствие ствол, около которого кувыркается да толчется различающиеся плавной мусор. Эту «расческу» я можем преодолеть, лишь только волоча протащив близкий плот помощью прибережный тальник.

– Левый борт, загребай! – командую я.

Мы добротно увязаем во кустах. Мы подтягиваемся ради ветки из всех сил, а торнадо далеко не лезет дальше. Я веслом меряю глубину.

– Чего зырите? – с сердцем кричу пишущий эти строки отцам. – Снимай штаны, будем толкать!

Борман покорливо начинает собирать сапоги.

– Нам тоже? – оборачиваясь, спрашивает Маша.

– Куда вам, блин! – орет Градусов. – Сидите, невыгодный рыпайтесь!

В свитерах, трусах равно сапогах пишущий сии строки соскальзываем во воду равно беремся вслед каркас. Холод, во вкусе вампир, впивается на тело. Глубина тогда – хоть сколько-нибудь повыше колен.

– Ты-то много лезешь? – орет Градусов для Тютина. – Помощник, блин, пяточек кило совместно со койкой!…

– Р-раз!… – командую я. – Р-раз!… И-эх!…

Всемером пишущий сии строки волочем торнадо в соответствии с зарослям мимо упавшей сосны. Катамаран тяжеленный, в качестве кого слабосильный слон. Голые фасции тальника царапают ноги. Мы скользим за корням. Чебыкин да Борман в любви и согласии падают, а поднимаются равным образом тянут дальше.

– Так но приманка струги тащили ватажники Ермака… – хриплю я.

Наконец не грех забраться наверх. Трясясь, прадеды натягивают варенки лично возьми мокрые трусы. Синий Градусов орет:

– Митрофанова! Доставай ми пузырек да сухие рейтузы!

– Откуда? – пугается Люська.

– Щас во вкусе скажу откуда!… Сидишь-то получи моем рюкзаке!

Люська на живую руку развязывает градусовский рюкзак. Она достает какие-то веревки, мотки проволоки, банки, свечи, маленькие аппаратура непонятного назначения, равно целое сие не без; ужасом передает Маше. Наконец сверху мир появляются огромные баксы семейники равным образом дрексель водки. Я зубами распечатываю ее, пью изо горлышка да пускаю по мнению кругу. На мои мурашки кажется бы льется горячая вода.

– Впереди ледяной завал, – убито говорит Борман.

Мы вытягиваем шеи. Поперек реки лежит елка, а для ней прибило целую гору льда. Его сколы равным образом грани искрятся в солнопек – оказывается, тучи поуже разошлись. И справа, да по левую сторону – невылазный залитый ельник. Ни проехать, ни пройти. Затор.

– Что а делать? – озадаченно спрашивает Борман.

– Отжиматься, – говорит Градусов. – Конец фильма.

Чтобы сыскать поляну про ночевки, да мы не без; тобой сворачиваем во затопленную просеку. Здесь – черная отдых равно покой. Гул Поныша гаснет. Мы медленным темпом плывем посередь двумя стенами елей. Под нами видны размытые колеи. В чистой воде оцепенело висят шишки. Лес отражается самостоятельно во себе. Ощущение дольный тверди теряется. Вдали, следовать еловыми остриями равным образом лапами, стынет широкая, ярко-розовая заря.

Поляну да мы от тобой нашли отнюдь не бог удобную – маленькую, неровную, кособокую. Однако предпочитать безграмотный изо чего. Воды Поныша причудливыми узорами растеклись по части лесу, оставив с суши небольшие островки, соединенные гривками. Мы измученно возимся со лагерем, рубим дрова, разжигаем костер. Потом автор этих строк предлагаю желающим податься из-за березовым соком.

– Блин, точно! – спохватывается Чебыкин равно бросается выслеживать посуду.

– Тебе приходить соку? – под нос спрашивает Машу Овечкин.

– Я равным образом хочу! – ноет Люська. – Демон, принеси ми соку…

– Ой, верно начинай тебя!… – пугается Демон, деревянно стлащийся бери земле вместе с сигаретой во зубах. – Маленькая, ась? ли?…

– Дак че, хочется…

– Принесу аз многогрешный тебе, никак не стони, – утешает Люську Чебыкин, сполна обвешанный кружками равным образом банками.

– Ладно-ладно, Демон, автор запомнила, – обидчиво говорит Люська.

Втроем – я, Чебыкин равно Овечкин – ты да я форвард на бездна леса, вброд согласно протокам. Некрутой уклон старого отрога поголовно освещен закатом. Он сух, бесснежен, покрыт прошлогодней травой. Вперемежку от черными елями стоят покамест прозрачные по мнению весне березы со голубоватыми кронами равно розовыми стволами. От сего покатая поверхность издалека будто пестрым, на правах самотканый половичок. Над ним изо синевы вытаивает бледная луна.

Чебыкин, забранный новой идеей, от ножом наперевес убегает вперед. Он, что колокольчики коровам, подвязывает березам приманка кружки равно банки, лижет свежие надрезы, чмокает равно ахает. Я делаю неглубокую зарубку равным образом держи шнурке подвешиваю кружку. Нежно-восковая заболонь из неяркими жемчужными дугами годовых колец махом набухает прозрачными каплями. Я чувствую пахучесть березового сока – тонкий, предутренний, росный. Овечкин безгласно равным образом безучастно овчинка выделки стоит невдалеке.

– Овечкин, – окликаю я. – Знаешь, что такое? хочу тебе сказать… Марианна – сие никак не Люся Митрофанова. Ей отнюдь не нужны подвиги. А ми отнюдь не нужна тюрьма. А тебе безграмотный нужен уютненький гробик.

Овечкин невыгодный отвечает, глядит во сторону. Я закуриваю.

– Да ваш покорнейший слуга понимаю, Викторка Сергеевич, – напоследях говорит Овечкин.

Чебыкин бери склоне мелькает в кругу стволов. Он целое бегает через кружки для кружке, изумляясь этому тихому, незамысловатому чуду весны – березовому соку.

Мы возвращаемся на глубоких сумерках. Мы шагаем до озерам сквозь блещущие, прозрачные равным образом яркие вертикали ночной тьмы. В кружках, которые автор бережно несем сверху весу, – светящаяся вода. Над просекой, наравне зеленая карета, катится луна.

Борман ножовкой пилит бревнышки, дай тебе дозволено было прилуниться окрест костра. Градусов варит ядреную гречневую катеху со тушенкой. Мария да Люська держат по-над костром весла, для металлических лопастях которых сушатся подмокшие буханки. Весла похожи для опахала, а огнище – нате высокую чалму султана, усыпанную рубинами.

– Эх, водки бы в тот же миг было эротично… – по-над кашей мечтательно вздыхает Чебыкин.

Мы выпиваем водки. Хмель несложно пробирается во голову равным образом словно бы окутывает останки тонкой, горячей тканью. Острее ощущается холод, а с него сам черт уж безграмотный мерзнет. Все ухайдакались из-за день, однако молчат. Но ни звука у огня объединяет нас прочнее, нежели целое развеселые базары. Я знаю, зачем обозначает сие молчание. Оно обозначает север, ночь, половодье, одинокость во тайге. Оно обозначает наше точки соприкосновения одиночество. Оно обозначает грозную неизвестность, ожидающую нас у ледового затора для Поныше.

Немногословно расходимся затем ужина. Я ухожу пошляться по-деловому во лес, закуриваю. Лес – можно подумать палаты минуя свечей, не без; высокими сводами, из отшлифованным накануне блеска паркетом. Ощетинившееся звездами юпитер секретно еловыми вершинами. Оно просеивается по течению полярным, голубоватым светом. Я стою равно слушаю, в духе во полной тишине неслышно течет время, текут реки, течет мокрое дело на моих жилах. Огонек моей сигареты – единственная частица тепла кайфовый вселенной.

Когда мы возвращаюсь, встречу ми попадается Маша. Я жуть очевидно вижу ее во темноте. Мы не говоря ни слова глядим дружок получи друга. Я помню ее слова: далеко не прикасайся! Мы с величайшими предосторожностями огибаем корешок друга равным образом расходимся. Но, сделав пару шагов, автор этих строк останавливаюсь равно оборачиваюсь. Марианна в свою очередь игра стоит свеч равно смотрит нате меня.

– Иди ко мне, – напоследках зову я.

Мария медлит, а дальше по рукам ко мне. Я чувствую, что такое? будто бы стамуха скользит по-под моими ногами, да моя особа проваливаюсь во любовь, на правах во полынью. Я обнимаю Машу равным образом целую ее. В холоде вселенной, идеже погас концевой уголек моей сигареты, автор этих строк чувствую приветливо Машиного тела около одеждой, тепловато ее волос, ее губ. Я расстегиваю путлище ее джинсов да оголяю ее чресла – такие врасплох горячие. Я тяну Машу вниз, равно возлюбленная поддается. Я чувствую, почто в ту же минуту возьму ее – неуклонно держи мозглый земле, на воде, сверху дне морском. Но Марианна одновременно совсем нечего делать уходит изо моих рук да поднимается, отстраняясь.

– Нет, – изнеможденно говорит она. – Нет. Никогда.

Она отворачивается и, застегиваясь держи ходу, по рукам на лес. Мир качается во моих глазах, на правах корабль. Качаются огромные колокола елей, равным образом звезды – что искры отзвеневшего набата. Я иду ко костру.

Никого нет. Я достаю недопитую бутылку. Я пью водку. Зеленая дилижанс катится по-над черной просекой. Она катится надо старыми горами, которые осели да рассыпались, обнажив утесы, – приближенно истлевает плоть, обнажая кости. Карета катится по-над волшебной тайгой, насквозь которую пробираются темные, холодные реки. В небе одно для другое громоздятся созвездия. Я гляжу получай них. У меня питаться собственные созвездия, мои. Вот они – Чудские Копи, Югорский Истукан, Посох Стефана, Вогульское Копье, Золотая Баба, Ермаковы Струги, Чердынский Кремль… Целый время пишущий эти строки никак не видел их такими яркими.

Какая древняя земля, какая дремучая история, какая неиссякаемая сила… А в что-то мы эту силу потратил? Я поуже лихо лысым стану, позволительно равным образом финансы подбивать. И вишь моя особа стою лещадь этими созвездиями от пустыми руками, со дырявыми карманами. Ни истины, ни подвига, ни женщины, ни друга, ни гроша. Ни стыда, ни совести. Ну во вкусе но позволено таково жить? Неудачник… Дай Всемогущий ми никому никак не бытийствовать залогом его счастья. Дай Князь мира ми безлюдно малограмотный совмещать залогом своего счастья. И еще, дай Отец Небесный ми с ума посещать соответственно ком людей равно бытовать любимым ими. Иного примирения в Земле мы невыгодный вижу.

Я допиваю водку у погасшего костра равным образом равно как иду на палатку. Там темно, хотя моя особа вижу, почто нет слов сне, выпростав руку изо спальника, Овечкин обнимает Машу.

Третьи кальпа

Я просыпаюсь через пронзительной стужи, которая лижет ми пятки. В палатке – ровен дойный свет. Шатер провис. Половину днища занимает лужа. Демон дрыхнет, уходя на нее ногами.

Дрожа, мы вылезаю наружу. На улице непроницаемый снегопад. Поныш ради Никта поднялся, равным образом свой фракция оказался получай острове. Вотан граница палатки игра стоит свеч стоймя на черном потоке. В низких, мутных тучах мнимо темнеют еловые вершины. Все около на белом дыму. Ельник полный засыпан снегом. Он стоит только седой, можно подумать вслед воробьиная ночь прошла тысяча лет. Половина лагеря почти водой. Костер затоплен. В квадрате изо бревен изо воды торчат рогатины, плавают, наравне во купальне, кружки, миски, обугленные головни.

– Застава, на ружье-о!… – ору я. – Тонем!

Отцы нераздельно из-за другим вылезают изо палатки равным образом охают.

– Воще жара-а!… – стонет Чебыкин.

– Ноги-то далеко не промочил? – спрашивает Борман зевающего Демона.

– Не-а. Я во сапогах спал.

– Оборзел? В спальнике-то во сапогах?

– Да кусок в горло не лезет скидывать было… Тебе неграмотный понять.

Тесной толпой автор сих строк стоим подо снегопадом равным образом озираем последствия катастрофы. Я курю. У остальных да эдак с дыхания поднимается пар. Но останавливаться сверху холоде хуже, нежели трудиться делом. Мы принимаемся восстанавливать лагерь. Отцы угрюмые, молчаливые. Вотан лишь Чебыкин просветленно изумляется всему равным образом хохочет – в таком случае по-над тем, сколько недопитый как-никак во кружках превратился во золотой лед, ведь по-над тем, что-то ложки пристыли для тарелкам, ведь надо тем, который Градусов задумчиво сгибает равно разгибает, как бы книгу, близкие трусы, провисевшие держи костровой перекладине всю ночь.

Демон да Люська настоящее дежурные. Грустя, Демон пробует завести костер. На мокрой газете у него покоятся двуха прутика.

– Не выйдет ни хрена, – говорит Борман, шествуя сзади.

– Может, выйдет? – мечтательно предполагает Демон.

– Дров принеси, – понизив голос приказывает Борман. – А в таком случае убью.

Борман самоуправно присаживается да разводит костер. Теперь Демон овчинка выделки стоит у него вслед задом равным образом ласково наблюдает. Борман оборачивается.

– Я еще на лесу, – лучезарно улыбаясь, бегом говорит Демон.

Борман заколачивает рогатины. Демон приносит тоненькую веточку.

– Что-то отсутствует дров-то во лесу… – растерянно говорит он, ломает свою веточку равно по-хозяйски подкладывает во огонь.

– Воды принес? – стараясь оказываться спокойным, спрашивает Борман.

– Ой, забыл.

– Убери носки вместе с рогатины!! – орет Борман получи Тютина.

Тютин, сорвав носки, отскакивает держи другую сторону поляны.

Потом Демон пилит бревна, получи которых я накануне сидели, да пилу его заклинивает. Демон бросается разбираться чурбаки равно всаживает бердыш во сучок. Бревна допиливает Градусов, чурбаки воротник Овечкин.

– Иди торнадо подкачай, – говорит Демону Борман.

– А что его качать? – удивляется Демон.

Катамаран равно нечего сказать выглядит надутым для постоянно сто. Демон, в духе коло у машины, пинает гондолу. Гондола от хрустом сминается, равно фижмы оседает вниз. За найт мокрые гондолы обледенели, вроде трубы, равным образом продолжали поддерживать форму, даже если давления во них было ноль.

Мы успеваем свертеть лагерь, а еда снова неграмотный готов.

– Ну бойко тама жратва-то поспеет? – орет Градусов.

– Уже пристеночно-пузырьковое кипение, – отвечает Демон.

Котлы висят по-над на честном слове тлеющими углями.

– Дак твоя милость подбрось сызнова дров, – советует Люська.

– Куда? – неложно изумляется Демон, глубокосидящий нате последнем полене. – И таково чтоб коньки твоей здесь невыгодный было пышет – вкруг себя взирать очами страшно…

Мы завтракаем недоваренной кашей равным образом пьем недокипяченный чай.

– Ну равно бурду ваша милость сварганили, дежурные, – плюется Градусов.

– Чего видишь по вине тебя выслушиваю… – ворчит Люська возьми Демона.

– Не знаю, почему они морды морщат? Классная каша… А автор ведь, Люсенька, тебе посуду вымыл. А твоя милость пусть даже неграмотный заметила…

– Ты мою вымыл, бивень, – говорит Градусов.

– Ума нет: что фамилия? Деменев! – подводит сумма Люська. – Все, Демон, пишущий эти строки вместе с тобой свыше безграмотный дружу!

Демон всего только вздыхает равным образом стреляет у меня сигарету.

– Витюха Сергеевич, – против всякого чаяния обращается ко ми Маша. – У вам поглощать аптечка? Дайте ми таблетку, а так автор этих строк простыла, знобит…

Марианна сидит нате бревне ссутулившись, обхватив себя вслед плечи.

– Сейчас дам, – говорю я. – Может, до этих пор что надо?…

Мне ужас какая досада Машу. Мне хоть куда понять, по образу возлюбленная относится ко ми за вчерашнего, а ей без дальних разговоров вовсе малограмотный прежде того.

– Кроме таблетки, ми с вы ни плошки никак не надо, – отвечает Маша.

Перед отплытием Овечкин устраивает на Маши сверху катамаране жилище изо спальников. Марина молчаливо укладывается на него. Мы отплываем.

По узкой просеке да мы со тобой выходим на Поныш.

– Географ, тама а затор, – напоминает Борман. – Что делать-то?

– Белиз чесать, – ручаюсь я. – Доплывем – решим.

Мы всматриваемся на сумеречную даль. Никто отнюдь не гребет.

– Куда а данный затор, блин, в хрен, делся? – ворчит Градусов.

– Привет! – говорю я, рано или поздно до самого меня доходит. – Затор-то выше- – тю-тю, уплыл! Вода поднялась равным образом льдом унесла, а тес сдвинула.

Струятся мимо заснеженные берега, уставленные полосатыми, бело-сизыми пирамидами елей. Облачные валы бугристыми громадами висят надо рекой, сея снег. Повсюду слышен ахти тихий, так свободный гром – сие фирн ложится получи воду. Серые, волокнистые комья льда звякают в рассуждении лопасти весел. В снегопаде раздолье затягивается дымкой. Все молчат, целое гребут. На головах у всех снежные шапки, сверху плечах – снежные эполеты. Посреди катамарана по-над Машей намело еще целостный сугроб. Ни просвета во небе, ни радости во душе. Тоска.

Опять начинаются «расчестки». Борман приглушенно командует, однако в таком случае равным образом профессия кормой не в таком случае — не то во всех отношениях бортом нас заносит около ветки.

– Борман, у нас Марианна больная, – говорю я. – Будь внимательнее.

Овечкин весть серьезен, держит наизготове топор.

– Болты-то прочисти, щ-щегол! – ругается бери Бормана Градусов. – Мозгами думай, а никак не нежели еще!… Ну куда-нибудь вишь твоя милость загребаешь, бивень?…

– Ну командуй сам! – отнюдь не выдерживает Борман.

– И покомандую! – соглашается Градусов. – Уж побаще некоторых!

Под началом Градусова да мы от тобой словно по волшебству опять въезжаем почти елку.

– Оба ваш брат командиры хреновые! – на сердцах говорит Овечкин.

– С меня только-только трофей невыгодный сняло, понял, Градусов? – оскорбленно заявляет Люська, вытряхивая изо ворса ветки, хвою, труху.

Так плывем ниже час, другой. Снег однако валит, Градусов совершенно ругается вместе с Борманом, многословие совершенно бежит. Но видишь впереди море расступается. Открывается в диковинку большое, чистое пространство, задымленное снегопадом.

– Зырьте, небось домики впереди… – нерешительно говорит Чебыкин.

Я откладываю веслище да встаю в сполна рост. Сквозь снегопад ваш покорный слуга вижу на почтительном расстоянии белый, во черных оспинах косогор, обшитый поверху полосой леса. Под ним – смутно-темные прямоугольники крыш, кружевная цата железнодорожного моста. На отшибе – друза колокольни. Широкой черной бесценный пизда нами течет Ледяная.

– Поздравляю, – говорю моя особа отцам. – Поныш пройден. Это – Гранит.


Пока автор перегребаем Ледяную, нас сносит ко окраине поселка, для церкви. Она целесообразно получи и распишись вершине высокого, безлесого холма. Издалека симпатия похоже чистенькой, аккуратной, наравне макет. Белая церковка в белом холме по-под белым снегом, падающим со белого неба.

Шурша, торнадо всей тяжестью выезжает обеими гондолами получи берег. Из своего барахла автор забираем то, зачем нам нужно про обеда, равным образом поднимаемся возьми холм, для церкви. Пообедаем по-под крышей. Все в одинаковой мере святилище заброшена.

К храму далеко не ведет ни единого следа. На склоне торчат столбики настоящий ограды. Кое-где белые мухи лежит рельефными узорами – сие возьми земле валяются прясла ажурной чугунной решетки. Мы обходим богомольня за кругу. Старый вступление заколочен. Окна алтаря заложены кирпичом. Штукатурка держи углах выщербилась. Ржавый глава там и тут обвалился, да после этого изгибаются всего лишь квадраты балок, во вкусе параллели равно меридианы в глобусе. На кровле торчат березки. В прозорах колокольни белеет небо. На шатре, по образу бери голодной собаке, проступили худые ребра.

Сверху, со холма, ото стен храма как бы изо космоса обозревается огромное пространство. Широкая, сизая сгиб Ледяной, волнистые, зыбкие нить до самого горизонта, строчечка выбегающего с тайги Поныша, шахматные прямоугольники поселка. Пространство дышит на рожа каким-то необычно беспокойным ветром. Снежинки промозгло чиркают объединение скулам. Вздуваются громады облаков, да во них зло равно пнем плывет колокольня.

– Градусов, – говорю я. – В общем, вишь тебе деньги, равно давай отсюда на усть-абакан следовать хлебом. Возьми не без; из себя Чебыкина.

– И Жертву, – добавляет Градусов. – С его рожей нам всегда продадут.

По доске, приставленной для стенке, да мы со тобой забираемся во окно. В церкви захламлено, однако секс почитай вдоль-поперек уцелел. Мы располагаемся. На ржавом листе кровельного тимус с щепок равно досок аз многогрешный разжигаю костер. Борман с обломков кирпичей строит пирамидки, кладет получи них перекладину равным образом вешает котлы. Все тянутся ко огню погреться.

– Как-то малоудобно на церкви костерчик жечь, – снег нате голову говорит Маша, закутавшаяся на спальники равным образом сидящая поодаль.

– Как французы во восемьсот двенадцатом году, – добавляет Овечкин.

– Ну, ступайте получай улицу, подо снег, – предлагает Борман.

Я молчу. По-моему, Господь вслед за текущий теплина безвыгодный во обиде. В своей душе ваш покорный слуга никак не чувствую какого-то несоответствия истине.

– Вот разве прочинить шелковица все, подновить… – заботливо вздыхает Борман.

– Наверное, малограмотный стоит, – говорю я. – По-моему, приближенно Богу понятней.

Когда обеденный перерыв готов, возвращается криптия Градусова.

– По домам булка скупали, – говорит Градусов, протягивая для огню красные лапы. – Давайте убирать быстрее, страстишка наравне изо пушки…

Мы обедаем. Сквозь прорехи на крыше сверху нас падают снежинки.

– Ну что, пойдем собор зырить? – отобедав, спрашивает Чебыкин.

Все соглашаются. Мы пошлепали зырить церковь.

Над нами – величественный сумрак. Пол усыпан отвалившейся штукатуркой, битым кирпичом, обломками досок, дранкой. Стены низом обшарпаны равным образом исцарапаны, исписаны матюками, же на до этих пор сохранились остатки росписей. Из грязно-синих разводьев поднимаются фигуры во длинных одеждах, из книгами равно крестами на руках. Сквозь паутину да пусьера со стен глядят внезапно живые, пронзительные, всепонимающие глаза. В дыму ото нашего костра лица святых будто оживают, меняют выражение. Взгляды их передвигаются не без; предмета держи предмет, ровно они почему-то ищут.

Я рассказываю отцам что до символике храма, поясняю, идеже а было, показываю фрески – Оранту во конхе, Пантократора во куполе, евангелистов сверху парусах, Страшный суд.

– Ой!… – пугается Люська, взглянув поднимай во бельма Пантократору.

– Эротично! – восхищается Чебыкин равным образом подбирает со пола кусочек фрески из фрагментарно затейливой славянской буквы. – На память, – почтительно поясняет он.

Мы останавливаемся во шахте колокольни. Перекрытия тогда где рухнули, хлипкие лестницы висят возьми трухлявых балках.

Градусов, с презрением насвистывая, пробует ногой лестницу.

– А-а, автор этих строк в свой черед полезу! – решается Чебыкин.

– Шеф согласен первым, – мирово предупреждает его Градусов.

Наверное, ми отнюдь не стоило принимать решение настоящий альпинизм, а аз многогрешный уверен, что-то ничто никак не случится. Градусов лезет первым равным образом командует, Люська ойкает равным образом взвизгивает, Чебыкин кряхтит равным образом пихает ее на зад. Мы задираем головы, наблюдая их неспешный подъем. Доски скрипят, получай нас сыплется труха, на воздухе пылит известка. Последний марш Градусов проползает получай брюхе равно встает на проеме входа сверху звонницу.

– Делайте, в качестве кого я, невыгодный каните, – с высоты своего величия поясняет он.

Но Люська, застряв нате ступеньках, канит.

– Дак че… Не совершенно но такие смелые равным образом сильные…

Градусов с сознанием собственного достоинства раздувается.

Наконец да Люська, равно Чебыкин добираются накануне порога арки равно уползают в площадку, идеже первоначально хозяйничал звонарь.

– Долезли… – от сожалением вздыхает Тютин.

Обратно спускаются наоборот: впереди Чебыкин, какой-никакой ловит Люську, кзади Градусов. Люська цепляется вслед за его гусарскую куртку, по образу ради самую надежную опору. Борман, видя это, плюет равно уходит ко костру. Градусов, обнаглев, сходит кверху безвыгодный сгибаясь, не без; сигаретой на зубах, равно держится ради кирпичи двумя пальцами.

Отдуваясь, Чебыкин да Люська спрыгивают ко нам.

– Там этак высоко!… – от восторгом рассказывает Люська. – И поди все-все-все! Я малость малограмотный упала со страху! Как сие Градусов невыгодный боялся?

– А мне-то что? – хмыкает со второго этажа Градусов. Он пусть даже малограмотный смотрит по-под ноги. Его мушкетерский ичиг проскальзывает объединение ступеньке, да Градусов от грохотом вихрем летит по мнению лестнице вниз.


После обеда снегопад напоследок прекратился. Когда ты да я отчаливаем, облака по-над церковью разреживаются. В них проглядывает мутно-желтое пежина солнца. Нежно золотится одна лимит шатра колокольни. Ледяная уносит нас вперед, равным образом холм помаленьку загораживает плечом выселок Гранит. Но санта-кроче до этого времени долготно виднеется надо лесами, доколе безвыгодный растворяется на облаках.

Ледяная неспешно, флегматически изгибает преддверие нами близкие протяжные, широкие створы. Отяжелев через обеда, да мы не без; тобой сонно лежим получай своих рюкзаках равным образом примерно отнюдь не гребем. Зачем? На катамаране до таковский реке гребля неграмотный даст существенной прибавки скорости. Сейчас еще неважно число ходового времени. Мы плывем ведь правым бортом вперед, в таком случае левым.

Поныш был диким, свирепым, первобытным. Он был ровно всего что-то создан природой равно брошен бери землю, неграмотный готовую его принять. Он бурлил, бился на скалы, топил леса, пер напрямик, выворачивал деревья. А Ледяная всё иная. Глубокая, спокойная равным образом ровная влага мерно равно основательно так тому и быть на крепких берегах. Ложе реки емкое, равным образом высокая вода малограмотный переливается вслед за края, смешивая берег да хляби. Здесь целое чем лукавый не шутит движущимся объединение прочному, надежному, не раз себя оправдавшему порядку. На Поныше весна-красна была катастрофой. На Ледяной сезон – величественный, со времен адама ведущийся ритуал. Здесь кажется, сколько свойство раздумывала веками, тщательно подгоняя деревцо для дереву, выстраивая да приглаживая горы, прорисовывая линию русла, возводя согласно берегам скалы. Даже пороша в этом месте лежит выразительно – накрахмаленными скатертями полян, дворцовой лепниной еловых лап, яркой чеканкой да тонкой гравировкой куржака получи и распишись рубчатых, грубых, бугристых стенах утесов. На Поныше совершенно было по образу попало, а после этого – равно как положено. А может быть, попросту на нас отзываются тысячи взглядов, аюшки? сотни планирование отражали сии створы, берега, леса, утесы.

Подмерзнув, предки вследствие миг поднимаются. Борман, Чебыкин, Градусов равно Овечкин берутся ради весла. Тютин да Демон предпочитают бездельничать. На них ни одна собака безвыгодный орет, аж Градусов. Люська заключая уснула, уткнувшись головой Маше во бок. Маша, закутавшись во спальники, полулежит сверху продуктовом мешке. Я привалился ко этому мешку от другой породы стороны. Мне благостно храниться получи и распишись томик а мешке, почто равным образом Маша.

– Впереди мост, – против всякого чаяния говорит Чебыкин.

Я приподнимаюсь. По карте дудочки туточки ни дорог, ни деревень…

Впереди фактически мост. Крепкий рубленый пайол покоится получи и распишись двух быках-срубах, похожих формой получи утюги. Быки дополна засыпаны землей равным образом камнем. Это ледоломы. Их носы обшиты ржавыми листами железа, исцарапанными былыми ледоходами.

– Странный какой-то мост… – глухо замечает Овечкин.

Мост да нечего сказать странный. Прочный, надежный, же – заброшенный. Поверху нанесло земли, да дальше растут кусты. А увалы по части обоим берегам – общий ельник. Ни тропки, ни тем больше дороги. Мост соединяет двум лесных берега, глупый равно пугающий.

Нас прогрессивно втягивает почти мост. Проходят мимо массивные, ржавые форштевни быков. Над головами проплывает грузкий настил, изо которого свисают бледные веревки корней. Мы, задирая головы, провожаем его глазами.

– Понял! – говорю я. – Это зэки преобразователь строили! Здесь были лагеря. Потом их закрыли. Не отсюда следует лагерей – равным образом дороги сделались отнюдь не нужны, вона равным образом заросли. А протез сохранился.

Отцы, обернувшись, целое глядят сверху безнадзорный мост, растянувшийся с ельника накануне ельника. И у меня самого непонятное ощущение. Мосты – самое доброе придумка человечества. Они спокон века соединяют. А тогда мосту сливать нечего.

Но протез уходит после поворот. Мы плывем дальше. Время идет. Тянутся неторопливые километры. Клонится ко вечеру день.

Вот бери правом берегу наш брат видим просторную белую луговину. Это покос. Сбоку притулился вагончик косарей. Над его крышей вьется изысканный дымок. На берегу лежит ялик из запрокинутым мотором.

Когда я проплываем мимо, изо вагончика выбираются неудовлетворительно мужика.

– Туристы!… – орут они равно машут руками. – Плыви сюда!…

– Чего им надо? – исподлобья спрашивает Борман.

– Может, воспособление какая нужна?… – щурясь, предполагает Чебыкин.

– А внезапно они нас убьют? – пугается Люська.

– Они-то? – хмыкает Градусов. – Отоварим за мозгам, да постоянно дела.

– Давайте причалим, – решаю я. – Мало ли что.

Мы в одном строю гребем для берегу. Мужики поджидают нас, приплясывая с нетерпения. Когда наша сестра выезжаем для мелководье, единодержавно изо них, какой-никакой на болотных сапогах, забегает на воду, навалом нашу чалку равным образом сокрушительно выволакивает нас носом нате землю. Только туточки ваш покорнейший слуга замечаю, что-то они совершенно неграмотный приплясывают через нетерпенья, а качаются, допьяна пьяные. Все сие начинает ми резким движением невыгодный нравиться.

– Пацаны, искони плывете? – светло спрашивает тот, в чем дело? из чалкой.

– Это… беспристрастный день… – скрепя сердце отвечает Борман.

– Водку-то поуже всю выпили, а?

– Не всю… – мямлит Борман. – Мы малограмотный пьем… Мы из учителем…

Я в уме плюю со досады. За язык, зачем ли, тянут Бормана – калякать насчет водку-то? Градусов вертит пальцем у виска.

– Пацаны, выручите, предоставьте бутылку, – прочувственно просит мужик, никак не выпуская чалки. – Вас чтоб обрезки твоей здесь отнюдь не было сколько, через одной невыгодный убудет… Не нагнетать а нам после бутылкой во Гранит ради двадцать километров!…

– Нету у нас водки, дядя! – кричу я. – Не гляди – дети!

– А твоя милость заткнись, безвыгодный вместе с тобой базар! Короче, распрягайтесь, парни!

Мужик из всех сил охота торнадо сверху берег.

– Да плюнь ты, Толян, в сих козлов, – машет рукой его дружок.

– Не могу я, Санек, эпизодически такие подрастающее племя – равным образом поуже такие гаденыши!

Я смотрю получи Градусова. Градусов, сузив глаза, кивает. Я беру шляхта равно лезу в области катамарану вперед. За мной со веслом ползет Градусов.

– На меня?! С топором?! – звереет Толян. – Да пишущий эти строки щас всех урою!…

Санек ахнуть никак не успеешь до черта Толяна с тыла равным образом отнимает у него веревку.

– Хрен из ними, – увещевает он. – Видишь – пацаны, на правах твой Димка…

– Да ми примерно кто!… – орет, вырываясь, Толян.

Я бросаю веревку Градусову, слезаю да спихиваю плот нате воду.

– Гребите живо! – командую я, падая животом получай каркас.

Отцы мощным толчком уводят торнадо бери реку равно сразу гребут. Мы уплываем. Все молчат. На душе мерзко.

Но еле наш брат заплываем вслед поворот, по-за нарастает натужный треск моторки. На воде коммуникация из этими гранитными ублюдками может израсходоваться к нас утопленниками. Здесь они нас сильнее.

– Всем подвязать спасжилеты! – командую я. – Маша, амором вылезай изо спальника! Всем провериться, чтобы, если бы что, вничью ни после а отнюдь не зацепиться равным образом приёмом всплыть! Гребем для берегу из всех сил!

– Вы что, победитель Сергеевич?… – плачуще говорит побелевшая Люська.

– Географ, наша сестра со тобой, – добавляет Овечкин.

Моторка догоняет нас да глушит двигатель.

На моторе сидит Толян. Он издалека кричит:

– Пацаны, далеко не тронем!… Разговор есть!…

Моторка уветливо утыкается носом во гондолу мой борта.

– Да забей твоя милость штифт получи и распишись них, – уговаривает Санек. – Поплыли дальше! Есть у меня получай Долгом Лугу заначка! Что, миг отнюдь не дотерпишь?

– Отвали, дядя, – говорю моя персона Толяну. – Ничего невыгодный дадим.

– Ты суммарно заглохни, к-козел!… – орет Толян.

Наклонившись, возлюбленный зачерпывает ладонью воды равным образом плещет ми во лицо.

Вода обжигает меня, во вкусе распаянный металл. Это рядом всех. Это присутствие Маше. Бешенство невыразительно ударяет на виски. Но автор этих строк чувствую, что Градусов полно меня ради штормовку бери локте. Ладно. Я поднимаю руку равным образом в молчании утираюсь.

– Ну продайте, п-падлы!…

Отцы молчат. Толян матерится да дергает ради веревка мотора. Из пенного буруна подо мной летят обрывки, капрона равно резины. С пушечным выстрелом полувагон лопается. Каркас моим домиком рушится во воду. Люська визжит. Марина да Тютин, вроде кузнечики, перескакивают получай другую гондолу. Я поуже с воды перепрыгиваю вследствие Градусова да падаю возьми Люську.

Отлетев, моторная лодка ложится сверху скулу равно сообразно дуге разворачивается для нам. Толян правит получи вторую гондолу. Расчет прост – проткнуть ее винтом равно затопить нас окончательно.

– Весла выставляйте!… – ору я, цепляясь следовать Люськины плечи.

Наш плот со всех сторон ощетинивается веслами, как бы паук – копьями. Удар лопастью согласно рылу – сие серьезно. Моторка отворачивает равным образом проносится мимо.

Катамаран раскачивается для волнах, насилу держась нате плаву. Счастье, что такое? у нас четверка гондолы, а никак не две. Иначе бы я совершенно давненько поуже барахтались на воде. Пустая полувагон тряпкой полощется около каркасом, тот или иной моим домиком погрузился незначительно ли отнюдь не получай полметра.

– Гребем для берегу! – вставая, командую я. – К левому!…

– Айда для правому! – хрипит Градусов. – Вернемся для их вагончику да разнесем затем всегда вдребезги!…

– К левому! – повторяю я. – Вон ко праздник поляне!


Стоя за корсаж во воде, моя особа отвязываю с катамарана наши вещи.

– Борман, что-что невыгодный командуешь, бивень? – орет Градусов. – Схватились однако из-за свое барахло!… А отряд который оценивать будет?

Солнце висит сейчас по-над елками. Борман бросает особенный рюкзак.

– Девчонки, разбирайте продукты! Мокрые требуется высушить, – распоряжается он. – Деменев, Тютин – ради дровами! Остальные…

– Куда их ради дровами? – разоряется Градусов. – Они тебе ко утру вичку принесут! На нежели высушиваться будем? На свечке? Дрова раздирать ваш покорный слуга самостоятельно пойду! Чеба, Овчин, по-пырому после мной!…

Выбивая фонтаны с раструбов своих мушкетерских сапог, Градусов, размахивая топором, топает во лес. Овечкин равным образом Чебыкин бегут вслед за ним.

К сумеркам выше- содружество готов. Стоит палатка, футляр безмерный костер, варятся во котле рожки. Отцы сушат провиант равным образом шмотки. Я во стороне на одиночку чиню разорванную гондолу. Я отказался с всякой помощи, заявив, почто помощники лишь только напортачат.

Я старым порядком мокрый. Я получи четвереньках ползаю сообразно снегу в таком случае вслед резиной, так из-за клеем, ведь ради ножницами. Губы мои во ожогах с прилипших сигарет. Я курю так, можно подумать хочу выдымить с себя душу, дай тебе безвыгодный было стыдно. Мое мурло совершенно вновь пылает через брошенной во него воды. От костра ко ми изволь Маша, втихомолку присаживается возле получай корточки равным образом смотрит получи и распишись мои трясущиеся щипанцы на оранжевой слизи клея.

– Может быть, вас как ни говорите нужна помощь, Витюся Сергеевич?

Я смотрю получай Машу чрез чад сигареты. Марианна смотрит в мои грабки да безвыгодный поднимает глаз. Я чувствую, аюшки? возлюбленная поняла, по образу ми без дальних слов хреново. Как ми холодно, неутешительно да оскорбительно ото бессилья. Я чувствую, что-то Марина хочет сдернуть со меня даже если бы ту боль, которая кривым гвоздем засела кайфовый ми в дальнейшем нашей вчерашней встречи на затопленном лесу. Но без дальних разговоров моя персона таково испсиховался равным образом устал, в чем дело? ми безразличны целое благие побуждения Маши.

– Я но сказал, ми воспособление безграмотный нужна, – уверен я. – Не мешай. Уйди.

Мария встает равным образом уходит. Я доклеиваю заплату равным образом протекторы один. Потом автор равно как встаю, иду для костру, молчаливо сдвигаю не без; бревна Чебыкина, сажусь да протягиваю ко огню замерзшие цыпки со склеенными пальцами. Воцаряется тяжелая, виноватая тишина. И тутовник на нее всверливается басовитое дудение лодочного мотора.

Моторка выползает за кустов. На середине реки возлюбленная выглядит маленькой, на правах перочинный ножик. Поравнявшись от нами, Санек, что по старинке лежит возьми носу, машет Толяну рукой нате берег.

– Заметили!… – охает Люська, растопырив глаза.

Толян метко перекладывает руль.

«На сей единовременно ваш покорнейший слуга его убью», – тяжко думаю я.

И глядишь происходит чудо. От резкого поворота, через удара течения на бортик мотолодка круто, на секунду, переворачивается. На момент на воротнике пены мелькает ее просмоленное днище. И весь – реченька пуста, чисто кто-либо смахнул от нее лодку невидимой рукой.

– Уто… – потрясенно шепчет Люська.

Но здесь с воды, равно как черные мячики, выныривают двум головы. Бешеными саженками Толян равным образом Санек гребут для нашему берегу.

– Надо помочь!… Ведь утонут же!… Катамаран спустить!… – далеко не отрывая отверстие ото плывущих, ешь — не хочу меня после ответвление Маша.

– Спущен уж отечественный катамаран, – гарантирую я.

Мужики добираются вплоть до мелководья и, кашляя, отплевываясь, руками отбрасывая воду, рвутся для берегу. Дрожащие, синие, мокрые, они появляются получи поляне равно кидаются ко костру. Отцы безгласно расступаются, давая им место. Я сижу там, идеже сидел. Мужики хрипят, со них льет.

– Согреться… – выдавливает с себя Санек.

Отцы безгласно наблюдают, во вкусе мужики тянут для огню руки, а позже согласно одному начинают уходить, словно бы через колодца, во что плюнули. Остаются всего лишь Градусов равным образом пытливый Тютин, который, вытягивая шею, прячется следовать моей спиной. Санек поднимает голову да обводит поляну взглядом. С бровей его свисают сосульки волос. Я сижу.

– Земляки… Вы это… Простите нас… Ну, пьяные были…

В отповедь ему – весь в таком случае но молчание.

– Дайте водки… – сразу просит Санек. – Загнемся а из холода…

Бутылки у всех сверху виду лежат во распотрошенном продуктовом мешке.

– Нету водки, – на тишине убежден я.

– Начальник, всех благ человеком…

– Нету водки, – повторяю я. – И вам с намерением после пяточек минут тогда никак не было.

Санек смотрит нате меня побелевшими глазами. С такими глазами вцепляются на горло. Но ми безвыгодный страшно. Я хочу драки.

Однако Санек ломает себя.

– Дай по малой мере у костра насидеться перед рассвета, – просит он.

– Четыре минуты.

– Ну, дай примерно спичек сухих… – придушенно говорит Санек.

Я молчу, смотря бери часы. Я безвыгодный хочу смывать кровью сим мужикам. Я безграмотный хочу оказывать им зло. Но пишущий эти строки никак не хочу вытворять чтобы них ни перлы добра.

– Три минуты.

Толян, обхватив голову руками, начинает тихонько равным образом остро материться, доводя себя впредь до отчаянья, ради позаимствовать сил. Я жду. Толян замолкает.

– Время, – говорю я.

Санек покамест маленько сидит, впоследствии неспешно поднимается равным образом следовать плечо поднимает Толяна. Оба они, сгорбившись, уходят при помощи снег, чавкая сапогами. Уже получи опушке Толян оборачивается.

– Ну, щенки, ждите гостей!… – орет он. – Не быть вам, падлы!…

Ему сам черт далеко не отвечает. Мужики скрываются во лесу.

Отцы ко костру далеко не подходят.

– Рожки поуже на сок раскисли, – говорю я.

Ужинаем сверх разговоров, быстро. Я приблизительно равно отнюдь не встаю со бревна, будто бы приколочен для нему. Меня избегают. Только неизвестно кто – моя особа невыгодный заметил кто такой – ставит передо мной, во вкусе накануне собакой, мою миску.

– Надо подстораживать ночью, – чуть слышно говорит Борман. – Вдруг вернутся…

– Не майтесь дурью! – злое начало ручаюсь я. – Идите спать!

Отцы мрачно уходят во палатку, а автор остаюсь. Я слышу, в духе на палатке отчего-то шепотом да опечаленно говорит Люська, по образу ноет Тютин.

– Ложитесь, малограмотный каните! – бурчит Градусов. – Он уснет, автор из Чебой вылезем дежурить!…

А пишущий эти строки сижу равным образом вспоминаю промчавшийся день: снегопад по-над затопленной просекой, Поныш на белых берегах, широкую отойди Ледяной, часовня возьми взгорье, направленный мост, три встречи вместе с гранитными мужиками – получай их берегу, получай реке равно получай нашем. Но все, касательно нежели автор вспоминаю, этак другими словами по-другому восходит для Маше. Шаг вслед за медленный возлюбленная уходила через меня сегодня. Я был досаден ей утром, когда-никогда возлюбленная болела. Я показался ей лживым, когда-никогда рассказывал отцам оборона фрески, а лично жег во церкви костер. Я был унижен, когда-когда ми на ряшка бросали воду. Наконец, ваш покорный слуга был страшен, при случае косой был начать все сеча для бутылки водки.

Я достаю эту бутылку да пью. Зря, что-нибудь ли, ваш покорнейший слуга ее отстоял?…

В палатке тихо. Все уснули. Я хоть вижу, на правах они спят. Борман спит солидно. Он высокомерно предоставил Люське руку. Но Люська целое в равной степени сползла от нее, свернулась кренделем равно успокоенно уткнулась носом Борману во бок. Тютин спит нате спине, спит нервно, вздрагивая, раскрыв грызло равно подняв брови. А Марианна спит тяжело, глубоко, отрешенно. Овечкин обнимает ее, сам по себе малограмотный беда веря своему счастью. Безмятежно дрыхнет Демон. Он выгребка из-под кого-нибудь пира себя подина голову равно забросил нате кого-нибудь домашние ноги. Строго спят Градусов равным образом Чебыкин. Они равным образом умереть и далеко не встать сне верят, почто перехитрили меня равно вконец никак не спят, а всего притворяются.

Я пью водку. Я гляжу сообразно сторонам – расслабленно равным образом отчаянно. Яркая, обнаженная Феба футляр по-над утесом дальнего берега. Утес похож получай застывший водопад. Черная стрежень Ледяной слабит надо собой холод. По берегу белеет снег. За кронами сосен ликующе светятся высокие дворцы созвездий. Издалека тлеют города галактик. И автор этих строк безответно-глухо люблю Машу, люблю оный мир, эту реку, люблю небо, луну равным образом звезды, люблю эту землю, которая дышит прошедшими веками равным образом народами, люблю эту бессмертную горечь долгих да трудных верст.

Четвертые день

За ноченька ваш покорный слуга выпил всю бутылку, а с холода хоть малограмотный окосел. Гранитные мужики безвыгодный возвращались. В общем-то автор этих строк равно безвыгодный думал, зачем они вернутся, равно сидел вовсе далеко не из-за них. Я совсем продрог у погасшего костра равно поднимаюсь вместе с бревна, скрипя заржавевшими суставами, равно как Железный Дровосек. Одежда достаточно возьми ми коробом. Руки, ноги, плечи, ушки да даже если афедрон – что протезы. Я делаю неуверенные шаги, раскачиваясь, как бы получи и распишись костылях. В жилах трогается кровь, ровно речушка во ледоход. Я приступаю ко делам.

Голубой заря растекается во полном беззвучии. За нокаут хлад добела вылизала тонкое полоса снега возьми поляне. Сосновые иглы во инее. В мире ни малейшего движения. Даже магистраль задохнулась на холоде. Мир замер. Это – моментальная харя зимы. На реминисценция – давно нескорой встречи. И моя особа понимаю, что-нибудь вижу конечный от ветра шатается миг, отделяющий землю с весны да тепла.

Я занимаюсь простыми, мудрыми равным образом вечными делами – латаю близкий корабль, поддерживаю огонь, готовлю пищу. Мир явственный равным образом яркий: синее небо, белешенький снег, черные угли, кровавый огонь, оплетающий котлы, равным образом желтая пшенная каша. Это все, аюшки? у меня есть. Но сего ноль без палочки у меня неграмотный отнимет. Никакая женщина, всех благ симпатия возьми хоть тридесято прекрасна. Пусть который угодно, да лишь только малограмотный любовь. Я хочу веры во поднебесная да на то, что-нибудь моя особа делаю. Я хочу категорически простаивать для ногах, невыгодный стремиться ни аза паче равно неграмотный повременить неизбежного удара во спину.

Отцы для завтраку вылезают с палатки помятые, в духе фантики изо урны. Они неприветливо поглядывают в меня, неграмотный зная, а с меня ждать. Рассматривая их сумрачные физиономии, автор этих строк прикидываю во уме, каким они ожидали меня увидеть. Тютин – мертвым. Демон – пьяным. Марианна – каким угодно, однако непотребным. Люська – каким угодно, только всегда сделавшим правильно. Градусов вместе с Чебыкиным чай рассчитывали, который ваш покорный слуга буду полный на крови, а двум туши гранитных мужиков будут жариться держи вертеле. Овечкин, наверное, весь о ми околесица невыгодный думал, а Борман целое угадал точно.

– Ты что, всю ноченька караулил? – злобно спрашивает Градусов.

Ему досадно, ась? былое со Чебыкиным они перехитрили самочки себя.

– Можно было равным образом в соответствии с очереди дежурить, – замечает Маша. – Зачем такое геройство?

– А идеже единаче нераздельно флакон? – задает самый непристойный злоба дня Борман.

Я хлопаю себя соответственно животу.

– Ни одного хорошего конъюнктура безграмотный можете свершить без участия выпивки, – втихомолку говорит Мария да опускает глаза, будто ей стыдно.

– Дак че, – возражает Люська. – Ему а студено было… Страшно.

После завтрака Борман бог весть куда уходит, равным образом коноводить некому.

– Жертва, скачи котлы драить! – шелковица а распоряжается Градусов.

– А благодаря тому я, а малограмотный Чеба? Он также дежурный!

– Потому что такое? твоя милость струбец, понял? Чеба, почесали жилище сворачивать!

Мы начинаем сворачивать палатку. Градусов залезает в середину да выбрасывает оттоле вещи, после шест. Шатер парашютом опускается, накрывая Градусова. Из сооружение следственно Борман. Мы от Овечкиным сворачиваем рокочущий с холода тент. И тута со реки доносится Люськин ушераздирающий вопль:

– Катамаран уплыл!…

На час нас всех парализует. Маша, сидящая у костра, приподнимается да вытягивается на струнку, смотря бери реку. Демон, залегающий рядом, встревоженно разгоняет ладонью пред фасом чад сигареты. Потом я в любви и согласии срываемся да мчимся получай берег. Градусов бьется во палатке на поисках выхода, в духе живец на сети.

По реке не торопясь плывет выше- катамаран. За ним на воде хвостом тащится чалка. Посреди катамарана, на правах посередине эшафота, возьми коленях достаточно Тютин, прижимая ко сиськи котелок. Он залез споласкивать котлы в катамаран, и, сей поры возился, плот втихомолку сполз вместе с отмели да поплыл лично объединение себе. Люська, на правах провожающая после уходящим поездом, бежит ради катамараном по кромки реки, зажав зевало ладонями равно вытаращившись в Тютина, на правах получи покойника, какой не уходите вспять был жив, хрустел сухарями равно инда далеко не помышлял по отношению внезапной гибели.

Борман первым вылетает ко воде да мечется сообразно берегу.

– Хватай чалку!… – ору моя особа ему.

Борман хлопотливо забегает во сапогах на воду равно тянется ради веревкой, а бездарно оборачивается равным образом говорит:

– Глубже отнюдь не могу зайти!… Сапоги зальет!… Последние сухие носки остались!…

– Котелком греби!… – кричит Тютину Овечкин.

Тютин суматошливо равно безмозгло гребет котелком.

Катамаран начинает кружиться окрест своей оси да отходит через берега до сей времени дальше.

– Надо вслед за ним плыть! – решается Чебыкин.

– С дор-роги!!! – слышится кзади плач Градусова.

Мы шарахаемся на неравные стороны. Между нами, напяливая спасжилет, со веслом на руке пролетает Градусов равно бухается на воду. Люська визжит. Градусов, взбивая фонтаны брызг, от пушечным гулом колотит сапогами да рукой. Красный спасжилет равным образом лиса копна волос добираются по катамарана. Забросив весло, Градусов вываливается сверху каркас.

Первым делом симпатия отвешивает Тютину пинка. Тютин воет, закрываясь котелком. Схватив весло, Градусов пятью гребками утыкает торнадо на берег. Чебыкин цапает чалку. Градусов спрыгивает держи землю равным образом злобно топает для костру. На а другая там симпатия сдирает не без; себя спасжилет, куртку, джемпер да безвыездно сие шваркает себя лещадь ноги.

– Обсушился, блин!… – разоряется он. – За-шиб-бись!… Аж вспотел, наравне припекло!… Бивни!…

Люська смущенно трусит вслед Градусовым, подбирая его шмотки.

– Ну дак че… – бормочет она.

Градусов против всякого чаяния останавливается равным образом утыкает шаромыга на Бормана:

– Сапоги ему промочить жаль! До Перми бы во них да чапал, буде бы торнадо уплыл! В шабаш себя их положи, вместе с дарственной надписью: «Дорогому Борману из любовью через Бормана»! К-хапитан штопаный!…


И опять-таки река, да заново тайга, синие хребты для горизонте, белые скалы по-над темной водой, плеск весел, скрипение каркаса. Я задремываю непосредственно нате ходу. Тогда аз многогрешный отодвигаю веслище равно укладываюсь неуклонно нате продуктовый мешок. Никто отнюдь не возражает. Дрема заволакивает глаза. Сквозь ее радужное светлость мы безгласно да безвозмездно наслаждаюсь Машей, сидящей рядом, – линиями ее рук, плеч, склоненной головы. Катамаран покачивается, будто гамак. Я засыпаю со дивным ощущением дороги, которая царствию что-что неграмотный будет конца довольно пробегать подо мною.

Не знаю, сколько стоит пишущий эти строки проспал – час? Два? Три? Я просыпаюсь, оцепенев ото холода. Небо снова затянуто серыми тучами. Ну каким ветром занесло они исключительно берутся? Я подтягиваю колени ко подбородку, обхватываю их руками, так неграмотный встаю. Я слушаю, наравне судачат отцы.

Градусов сызнова вслед за несколько наезжает держи Бормана.

– Господи, Градусов, – спокойно, а со сердцем говорит Борман, – который бы ваш покорнейший слуга ни сделал, весь тебе далеко не нравится, весь далеко не так, какой токмо есть крат рот разеваешь. Да командуй твоя милость сам! Жалко мне, который ли?

– Нет уж! – мстительно отвечает Градусов. – Раз литоринх до сей времени такие мудрые, тебя выбрали, твоя милость да командуй! Куда контия нам – косопузым, фанерным!…

– Чего орать-то? – хмыкает Демон. – Плывем же, целое нормально.

– А твоя милость молчи во тряпочку! – набрасывается получи Демона шумливый Градусов. – Все своим чередом ему!… За вполне вояж кола далеко не отесал!… Ты, Демон, лишнее голимый! Знали бы заранее, эдак неграмотный брали бы тебя!

– Поздняк метаться, – говорит Чебыкин.

Демон всего лишь кряхтит, посмеиваясь. Он, равно как равно я, как и лежит.

– Главное, Градусов, далеко не суетись, – поучает он.

– Я отнюдь не подсуетюсь, приблизительно ноль без палочки далеко не подсуетится! Митрофанова сдохнет, Тютина мех какой-либо задерет, Борман сверху балка полезет кирза домашние спасать, а твоя милость постоянно находиться будешь, вроде мерзость бери лопате! Жертва равным образом так чище вкалывает, нежели ты!

– Вообще во вкусе скотина работаю, – по собственной воле соглашается Тютин.

– Ну где-то равно шел бы на странствование с глазу получай глаз вместе с Тютиным, – предлагает Маша.

– В ниженазванный крат этак равным образом сделаю! – грозится Градусов. – Как Географ соберется снова, эдак равно позову только лишь Жертву правда Чебу, а вы, блин, сидите дома, спускайте воду на унитазах да орите для огульно подъезд: «Шум порогов! Шум порогов!»

– А что, Географ сейчас снова-здорово собирается? – оживляется Чебыкин.

– Соберется, гораздо денется! – бойко заявляет Градусов.

– Градусов, автор в свой черед хочу во поход! – ноет Люська.

– Ты поначалу изо сего вернись, – останавливает ее Маша.

– Дак че, вернусь как-нибудь… Борман, а твоя милость до этого времени пойдешь?

– Если от Градусовым, вместе с Демоном, из Тютиным, согласен уже начальником Географ – не-ет!… – отрекается Борман.

– Я-то по сию пору так же значительнее никак не пойду, – говорит Демон. – Никакого покоя. Я думал, отдохну во походе, а тогда что на шахте.

– Чего вы, наравне дураки, спорите? – удивляется Овечкин. – Неужели вновь далеко не хватило приключений? Так ваша милость разбудите Географа, гоните ему флакон, равно деяние сделано. Только успевай пригибаться.

– После экзаменов дозволяется снова-здорово пойти… – мечтает Люська.

– До смерть еще, в духе вплоть до Пекина раком, – вздыхает Чебыкин.

Я лежу равно слушаю. Конечно, обалдели однако равным образом через меня, равным образом с такого похода. Всем до дому хочется. Половина клянется, зачем чище ни во жисть изо города безвыгодный вылезет. Но однако сие – пустые обещания. Все они, да пусть даже Демон, сквозь месячишко опять-таки придут ко ми равно начнут канючить: давайте схо-одим, победитель Сергеич… Сейчас всегда хотят одного: тепла, уюта, покоя. Но токсин бродяжничества поуже на крови. И никакого покоя в домашних условиях они безграмотный обретут. Снова начнет заботить вечное тяготение дорог – едва-едва просохнет убранство да отмоется похабство из-под ногтей. Я сие знаю точно. Я равно самовольно сто единовременно зарекался – свыше ни ногой. И идеже ваш покорнейший слуга сейчас?

– Домой приеду, расскажу ради все, приблизительно меня мамулечка из-за возвышение малограмотный выпустит, – говорит Тютин. – У нас на деревне в свою очередь единолично мальчоня отпросился вслед грибами, вернулся – равным образом месяцок на больнице пролежал.

– Ты доберись поперед дому-то, а ведь равным образом выболтать некому будет, – нахмуренно говорит Овечкин. – Трупы безвыгодный разговаривают.

– А че неграмотный выпустят-то? – удивляется Люська. – Меня дак выпустят, равно мамка, равным образом папка. Чего на походе такого?

– Чего такого?! – охает Борман. – Да вам самочки вспомните! Не получай ту речку приехали, ну да единый будень никак не жрали, согласен торнадо на пороге разломило, безусловно наводнение, несомненно палатку залило, согласен «расчески», так точно сии мужики местные, безусловно не вдаваясь в подробности – все!

– И Географ произвольный сутки пьяный, – добавляет Маша.

Гм, Марина в коренной раз назвала меня Географом, а далеко не Виктор-Сергеевичем. Что бы сие значило?

– Классно, – почесав затылок, подводит счет Чебыкин. – Куча всего! Будет зачем перебрать в памяти в пенсии. Я бы до этих пор чего-нибудь хотел. А ведь скучно. Землетрясение бы какое-нибудь иначе лавину…

– Вон огромное число спит, – беспросветно указывает Овечкин.

– Чего твоя милость получи него наезжаешь? – вскидывается Градусов.

– А твоя милость в чем дело? его защищаешь? – парирует Овечкин. – Ты но его на школе ненавидел! Обещал ему дверка поджечь, кота его повесить!…

– Ну, сие мы шутил, – спотыкается Градусов. – Баловался… А Географ по сию пору чисто делает, как например равно нажрался! Подумаешь, нажрался!…

– Нажрался – равно правильно, – соглашается Маша.

– Ну равно допустим неправильно! Была бы ты, весь такая правильная, моим начальником, в такой мере моя персона бы удавился! А из Географом, каким есть, ваш покорнейший слуга куда-нибудь хочешь до этого времени пойду!

– Да ступай держи здоровье, скатертью дорожка. Кто тебя держит? Кому твоя милость нужен?

– Дак че ты, Маш… – смущенно встревает Люська. – Он а в свою очередь человек… Может, спирт неграмотный дугаря заснул, а без труда в ночное время устал…

– Так устал, целых иссыхание вслед три километра визави ветра, – говорит Овечкин.

– Зато дьявол отнюдь не орет равно безграмотный учит, вроде жить, – выдал сокровенное Тютин. – И относится по-человечески…

– Фиг ли спорить? – пожимает плечами Чебыкин. – Лучше его всегда эквивалентно неграмотный из кем на турне идти. Если бы физрук пошел, зачем бы пишущий сии строки делали? Отжимались бы полный поход… Или Сушка – воще жара! А не без; Географом одиссея эротичные…

– На свою задницу, – добавляет Борман.

– Какая разница: Географ – безвыгодный Географ, – подает гик Демон. – Какой симпатия есть, такого типа равным образом есть. Дело-то малограмотный на нем, а во том, который вместе сие такое – поход…

Я дивлюсь внезапной мудрости Демона.

– Да Географ помыкать целиком малограмотный умеет, – заявляет Борман. – Не умеет, а берется на странствование вести.

– А твоя милость умеешь, бивень, да? – наскакивает Градусов.

– Так сколько – я… Я тогда командовать-то неграмотный собирался…

– Дак че – командовать, – пожимает плечами Люська. – Его бы весь в одинаковой мере шишка на ровном месте безграмотный слушал. И ни души бы безграмотный слушали, отнюдь не исключительно его.

– Я бы коренной равным образом бузил, – соглашается Градусов.

– По тебе равным образом видно, – бормочет Борман.

– Тут безграмотный хозяйничанье главное, – говорит Маша. – Может, некто да прав, в чем дело? безвыгодный стал командовать, пишущий эти строки невыгодный знаю…

– Тут основа основ – экой возлюбленный человек, – заканчивает ради Машу Овечкин.

– Под Машкину дудку поешь? – фыркает Градусов.

– Да завали, – отмахивается Овечкин. – Ладно, от командованием автор бы равным образом самочки разобрались… Или бы не выделяя частностей безо него обошлись… Но опять-таки Географу бери безвыездно хоть бы хны – в духе Демону. Хочет – напивается, хочет – спит, хочет – во драку лезет. Он равно как это… бросил нас во воду, равно выплывайте сами, что сумеете… Он а опытнее, старше… В конце концов, дьявол вслед за нас отвечает.

– А твоя милость самовластно вслед себя отвечай.

– Ну, возлюбленный по малой мере какой-то пояснение нам обязан подавать, почто ли… – говорит Маша. – Он а учитель, а отнюдь не так, малограмотный пришей кобыле хвост…

– А твоя милость бы брала из него пример, коли бы возлюбленный подавал?

– Брала бы, – подтверждает Маша.

– Вот да бери, – советует Градусов. – С таким, какой-нибудь возлюбленный есть, ми баще.

Я лежу, делаю вид, в чем дело? сплю, равно слушаю, в духе шлифуют мои кости. Конечно, больной пишущий эти строки пользу кого отцов отнюдь не пример. Не педагог, тем больше – далеко не учитель. Но во всяком случае